Фарфоровые связи

      Я вцепился зубами в витающее напряжение между мной и Мортусом, намереваясь оторвать от него кусок пожирнее. Я был сверху. Он дрожал. Я был спокоен как слон. Он сжимал белый халат в кулаке. Потом сглотнул, прочистил горло и начал говорить:       — К тому времени как стал известен способ распространения фарфоровой болезни, мы все заражены и в зоне риска. Так что, если вы переживаете подхватить болезнь в метро, то уже поздно беспокоится. Она передаётся через слова.       Я ощутил, как мои брови самостоятельно сдвигаются. И уточнил:       — Кажется, я не расслышал…       — Да, через слова, — энергично и нервно кивнул он, — Через обычный вербальный контакт, как в данный момент. Чтобы не заразиться, нужно уехать в тайгу. Заражение возможно, когда контакт произошёл без посредников в виде телефонов, печатного или письменного текста. Наверняка, забирая мелочь в магазине вы с продавцом перекинулись формальным «спасибо», не подозревая, что обменялись фарфоровой болезнью. И, получив её, вы можете спокойно жить, ведь инфекция «спящая». И в этот момент начинается сложность процесса. Она пробуждается только тогда, когда есть раздражение.       — Какое раздражение? Где она спит?       — Спит она в нервной системе. И проявляется через костный мозг. Должен уточнить, что засыпает она только тогда, когда заложит код самоуничтожения организма в каждую частицу тела, начиная от кончиков волос, заканчивая прямой кишкой. Это можно сравнить с метастазами рака — частичы расползаются по организму, заставляя его умирать, и в какой-то момент либо спят, либо бодрствуют. Болезнь не оставляет без внимания ни единой клетки, мертвой, живой, новой, старой, клетки другой инфекции или патологии, раковой клетки, клетки мозга и даже обрабатывает пищу в желудке, слёзы и слюну. Поэтому фарфоровые часто пьют жидкости, совершенно не плачут и не краснеют. Сознание и чувства, кстати, не затрагиваются, сбой в мышлении проявляется только если болезнь начинает превращать мягкие ткани в фарфор. Сознание, мы ещё не изучили до конца. И не знаем, живо ли оно после смерти фарфорового человека, ведь чаще всего они разбиваются, и тогда труднее собирать результаты, ведь их быстро утилизируют, и опыты над людьми под запретом… Звучит грубо, но такова наша работа. Вы сами это прекрасно знаете.       Я пригрозил ему ножом.       — Не переводи тему. Как они умирают?       — Вы видите этих людей каждый день.       — Они становятся фарфоровыми и…       — И разбиваются. Чем дольше организм пробыл фарфоровым, тем легче его разбить. Это ужаснейшая боль, даже при жизни болезнь чрезвычайно тяжело протекает у всех возрастов. К сожалению, мы не можем понять, как завести процесс в обратную сторону, и пока работаем над этим.       — Так если болезнь «спящая», как она «просыпается»?       — От сильных эмоций.       Я снова впал в замешательство. Заметив это, Мортус вдохнул, тревожно взглянув на дверь, и произнёс:       — Можно я запру дверь?       Ничего не сказав, я кивнул. Мортус медленно встал, выпрямился, подошёл к двери и повернул замок. Потом спокойно сел обратно на своё место за стол и положил руки перед собой. Всё это время я следил за ним, не отрывая взгляда, и не прятал нож. Потом он вновь заговорил:       — Любое сильное потрясение является толчком к пробуждению болезни. И тогда она собирает выделяемые гормоны страха, счастья и других эмоций, и запускает окаменение. Судя по статистике, большинство людей обнаруживают у себя фарфоровую болезнь после сильных негативных эмоций, которые они испытывают после разводов, потерь близких людей, переездов и даже стыда. Всё индивидуально: у некоторых она возникает вместе с психическими заболеваниями, у кого-то наоборот после их лечения. Например, после лечения депрессии, люди испытывают счастье, что болезнь тут же принимает за сильную эмоцию и запускает процесс.       — Уже чувствовать что-то опасно для жизни?       — Раньше это было метафорой, а теперь, да, вероятно опасно. Но болезнь не изучена до конца. Как и у любой болезни, у фарфоровой существует много нюансов и мелочей, о которых мы не подозреваем и работаем над этим.       — А что вы делаете с больными, которые приходят сюда?       — Мы им помогаем облегчить боль, а они помогают нам проводить исследования.       И тут до меня дошло. Осознание этой вещи пробило меня на нервный смешок, который я отправил куда-то вверх, вскинув голову. Отсмеявшись, я со всей ненавистью взглянул на Мортуса и поднял брови:       — Облегчаете аморфом?       Эти слова заставили Мортуса испугаться. Причину я не знал. Заметив, что врач дёрнулся, я ударил кулаком по столу, и он закрыл глаза, вероятно, пробуя психологическую защиту «не вижу — не чувствую». Так делают, чтобы сильная эмоция не поразила и не нарушила хрупкое равновесие, чтобы дело было доведено до конца, несмотря на преграды.       — Говори, — нажал я.       На лбу Мортуса заблестели мелкие капли пота. Тогда я взял какой-то документ с края стола, смял его, и протянувшись через весь стол, вытер замершему в ужасе Мортусу лицо. Оно было холодное и мокрое от волнения. Потом я смял этот листок вновь и бросил ему в грудь.       — Я угадал, верно? — улыбнулся я. — Отлично. То есть вы их намеренно убиваете? Я знал, что аморф помогает не чувствовать боль. Так что ты сейчас попытался выставить меня дураком, утаив информацию. Хорошо, что я в курсе, да? Хотя, для тебя это плохо. Тупой скот.       Мортус выслушал мою тираду, стиснув зубы. Через них я толкал член своей позиции.       — Сколько аморфа ты спиздил у меня со своей шайкой-лейкой?       Мортус заговорил севшим голосом:       — Мы используем аморф для исследований, в крайних случаях лечим им.       — Это даёт результат?       — Нет…       Тут он зажмурился и вновь открыл глаза. Сделал он это для поднятия духа. Я молча смотрел в ответ и взывал говорить. Его руки побелели от того, как он сжал их в кулаки, по влажному лбу на бровь скатилась капля. От накала у меня у самого засверкало перед глазами и тоже захотелось зажмуриться, или достать глаза, промыть их в стакане с водой и вставить обратно. На столе лежал дневник Криса. Теперь там ещё больше вопросов. Медленно опустилась моя рука с ножом. Мортус учащённо дышал, не сводя с меня глаз, ожидая, когда я замахнусь своим несправедливым оружием. Потом я пригрозил, чтобы он никому ничего не говорил. Он зачем-то извинился. А когда я ушёл, он вновь запер дверь, как трус, едва моя нога переступила порог кабинета.       «18 марта       Мортус сказал, что моя болезнь развивается быстро. Я хотел бы провести последние полгода с Тессой. И мне сказали, что я ещё успеваю слетать на море с ней. Всю неделю постоянно болит голова и ломит суставы. Может, мне слишком поздно выявили болезнь. Боюсь, что скоро это станет заметно. Кажется, у меня руки начинают просвечиваться.       В газете «Махаона» опубликовали статистику, из которой ясно, что болеют все слои населения всех возрастов»       Внизу была приклеена ксерокопия статистики. Возраст от четырех до восьмидесяти одного года — минимум и максимум зарегистрированного возраста заболевших в нашем городе. Всё правильно: все умеют говорить и все общаются. Результаты поражают, но вполне ожидаемы.       После прочтения новой записи я позвонил Мортусу и спросил, как делают тест на фарфоровую болезнь. Он всё объяснил, и я сразу спросил можно ли мне провериться. Потом с его помощью забронировал себе место в очереди на следующий день. Я прекрасно понимал, что рискую. Но оставить всё, как есть, не мог. Что если я не знал Криса таким, каким он был? Я знал, что он с зарплаты покупает еврейский хумус с кедровыми орешками и ест его с чёрным хлебом и жёлтыми помидорами. Я никогда не ел эту ересь. И даже из-за этого мы ссорились. Как говорят, находили повод на пустом месте… В общем он был другим. Не знал о моей тайной жизни, а я не знал о его. И этот разрыв нехило разобщал нас. Я будто был сводным братом. Или собакой, которую оставили на передержку.

***

      Днём, когда я в свой законный выходной день затеял стирку, пришёл Жак.       — Важное дело, — сказал он, сев на край стиральной машины так, чтобы я не мог открыть дверцу, прижатую его ногой, — нужны деньги на аморф.       — Ты употреблять стал?       — Наши двое гусей очкуют и бастуют. Говорят, денег мало перепадает.       — Они же всего лишь фарфор собирают.       — Но без них мы не сможем дальше.       — Тогда я сам надену перчатки и соберу этот чёртов фарфор после убийства. И сам продам.       Жак недовольно фыркнул, а потом помолчал и сказал:       — Неплохо было бы с кем-то объединиться. Мэтти ворчит. Ему нужно базы обновить, а у него денег на это не хватает. Железо последнее рвануло, если ты не знаешь. Он недавно переезжал, потому что приехали тушить пожар, а ему нельзя было вскрываться. Соседи и так не знали, кто там живёт. Так что наша конторка могла просто накрыться.       — А я то думал, куда он подевался… Э, Жак, убери ногу, дай постирать вещи.       Он наклонился ко мне и фыркнул:       — Нам нужны союзники. Мы впятером ко дну пойдём.       — Знаю я эту песню, — ответил я и ударил Жака по ноге кулаком. — Нет. Я лучше буду один. Ты может без меня и сдуешься. Но я никогда.       — Я нашёл людей.       — Уинстона? –опередил его я. — Нахуй послан, Жак, заткнись.       — Дейв, он новую команду собрал. Он не сильнее нас, но…       — Он угрожал своими старческими фокусами? Жак, он пустозвон. Забей зяпу, я останусь при своём мнении. Он ненадёжный. Кажется, мы это уже обсуждали.       Ты не слышал о Уинстоне. Я знаю это. Не слушай этот шлак, что несёт этот лысый маргарин на моей стиральной машине. Скажу я: о команде Уинстона, как и о нас с Жаком, слышали лишь в наших кругах воров, маргиналов и шнырей. Он самый неподходящий компаньон для деятельности такого характера. Единственное, что с ним можно делать, это сидеть в тюрьме и шарики из хлеба катать. Это всё, что ты должен знать.       — Я разговаривал с ним, — продолжил Жак.       — Нашёл себе приятелей… — ответил я негромко, чтобы не закричать на Жака. — Они тебя кинули, ты помнишь?       — Я тогда не попал потому, что парень прошёл за светофором. Я попал в светофор. А они подумали, что я засыльный. Я говорил тебе это сто раз. Я сам виноват.       — А засыльные стали бы стрелять по фарфоровым только ради того, чтобы поймать его шайку?       — Мы опять вернулись к этой теме, Дейв. Я не хочу с тобой это снова перетирать.       — Денег не дам.       — Неосмотрительно себя ведёшь.       — Дай Бог тебе здоровья, самый внимательный человек, который попадает по светофорам и строит отношения с людьми, которые подставляют собственную команду. Они настолько боятся всего, настолько подозревают всех в измене, что сами изменяют и…       — Дейв, — прервал он меня спокойно. — Ты не представляешь, как ты меня зае…       — А чем тебе не нравится то, что мы имеем?       — Выручки мало.       Я ахнул.       — Тебе уже мало! Если бы ты пил меньше и работал больше, как я, то хватало бы хоть на еду. Я год могу не работать и жрать что угодно и сколько угодно. А ты…       — Всё, завали.       — Обосрись.       Я не пожалел денег и дал ему больше, чем обычно, только чтобы Жак перестал клевать мозги. По-свойски их пересчитывая, он попрощался и ушёл. Впервые за долгое время у нас был настолько неприятный разговор.       О прошлом мы редко говорим. Можно сказать, совсем не говорим. Неприятная тема сама собой заминается, а здесь я был готов продолжать. Жак стал для меня ещё гаже. Заткнуть он меня попытался. Я сам заткну всех, кого захочу. И ты заткнись. И выйди. Я не в духе. Мне всё равно.