Фарфоровые связи

      Борись и работай. Борись в работе. Варись в ней. Делай всё, чтобы завтрашний день стал для тебя более сложным. Работай так, чтобы в глаза капал пот, а ты ревел как зверь, чтобы руки сводило, чтобы все кричали тебе «хватит, ты себя убиваешь». Ты можешь гораздо больше, чем думаешь. Я понял это, когда убегал от Жака по залежалому мусору окраин Лондона. Он мчался за мной с ножом в руке, так как уже перепугал всех птиц выстрелами и потерял патроны. Он кричал, что зарежет меня, а я просто бежал. Я не знаю, как, но мои глаза видели на новой местности так, будто я местный. Мне до сих пор не ясно, как моё дыхание не сбивалось на протяжении той долгой погони. Я умудрялся пробегать сквозь здания, забегал в чёрные ходы кафе и выбегал через главный вход. Я нырял между машинами на дороге, один раз переводил дыхание в чужой прихожей, а когда меня заметили, бросился прыгать через окно незнакомой мне ванной.       Домой я не возвращался месяц, ночуя у редких знакомых, у левых баб на одну ночь и неделю провёл на мусорке, зная, что Жак ждёт, когда я вернусь за жрачкой. Мои приключения завершились хуем по моему же лбу — сломанная нога стала предвестником того, что я не смогу убегать от него вечно. Это был последний раз в жизни, когда я круглыми сутками наматывал круги по Лондону. Это был последний раз, когда я складывал тревоги в круги под глазами. Это был последний раз, когда я месяц не бухал. Я плакал как трус, лёжа в метро со сломанной ногой, и пытался попросить прохожих, чтобы мне вызвали скорую. И, лёжа со сломанной ногой у родителей Тессы, я нашёл новый адрес, где мог бросить кости. О нём Жак не должен был знать. А потом я назло обстоятельствам приручил эту дикую смесь француза и немки. Потом были две встречи с Жаком, во время которых он так же хотел убить меня, но я оказался сообразительнее. Против шантажа никто не попрёт, особенно против того, который мы устроили с Мэтти. И я постепенно сделал самое неблагодарное животное собственным ружьём без предохранителя.       Так что не ной. У меня таких историй валом. И все они когда-то были неразрешимыми проблемами. Теперь это лишь послевкусие дорогого коньяка на ночь. Можешь раздвинуть шторы и пустить солнце в комнату. И выбрось ты эти сосиски из своего рюкзака. В моём холодильнике валом хрючева. А ещё больше в ресторане.

***

      В научном центре сидел новый охранник. Прошлый был с худым лицом и густыми бровями, очевидно по акценту, португалец. Теперь же сидел чёрный, довольно молодой. Стараясь не смотреть на него, я прошёл мимо поста и завернул к кабинетам, где делают тесты и сдают анализы.       Я пришёл к концу приёма, людей в очереди почти не было. Передо мной остался лишь один неопрятный парень примерно моего возраста, у которого дёргался глаз и дрожали руки. Он без конца невротично стучал зонтиком по полу, чем раздражал меня до бешеного чёрта. Я неоднократно напоминал об этом своими вздохами и косыми взглядами. Но до него не доходило.       — Можешь не стучать? — спросил я наконец.       Парень повернулся, и я увидел, что один глаз у него смотрит в другую сторону, а второй дёргается. Лицо с одной стороны перекошено, от чего одна щека была больше другой, и на шее серое родимое пятно.       — П-простите, я не заметил, что мешаю, — медленно проговорил он.       — Следующий, — сказала медсестра, выглянувшая из-за двери кабинета.       Парень медленно встал, выпрямился, и, в прямом смысле на негнущихся коленях зашаркал в кабинет. Когда дверь закрылась, я выдохнул. А когда он вышел, я, не глядя на него, толкнул его плечом в плечо, быстро зашёл в кабинет и закрыл дверь. Сразу я не понял, где нахожусь и почему передо мной белая стена. Женский голос снова заговорил:       — Ничего не отвечайте. Разговаривать нельзя. Проходите из-за ширмы, не стойте там.       Я обошёл ширму из плотной белой ткани и увидел продолговатый светлый кабинет с несколькими столами и отгороженными друг от друга ширмами. Немолодая женщина за первым столом заполнила что-то в толстой жёлтой тетради и подозвала меня к столу.       — Распишитесь здесь, — она подала мне ручку и картонную обложку, которую я видел вчера у людей в коридоре. — Теперь это ваша карта в нашем центре. Запишите имя. Больше ничего не пишите.       Я быстро заполнил бланк, черканул две галочки вместо подписи и написал левое имя. Мало ли что случится в моей жизни.       — Результаты получите у доктора Флейга старшего завтра после шести, — сказала медсестра и указала мне на первый стол для забора крови. — Будем брать кровь из вены, закатайте рукав.       Сначала она взяла у меня кровь из вены в две крупные ампулы. Потом мазок изо рта. Затем сложили пополам на кушетке и сунули иглу — пункция. После этого сказала сесть за компьютер и пройти психологический тест. Он представлял собой пятьдесят вопросов, на которые нужно было в соответствующее окошко вписать цифру от одного до пяти, где один — точно нет, а пять — точно да. Первая десятка вопросов была о физических ощущениях, таких как боли, мигрени, слабость, переломы. На них я ответил быстро. В следующих десяти вопросах следовало оценить свою удовлетворённость работой или учёбой, хобби и отдыхом. В следующих вопросах спрашивали о больных фарфоровой болезнью родственниках и близких знакомых. В следующем блоке были вопросы о сильных потрясениях в жизни, которые могли бы, как я понимаю, дать развиваться фарфоровой болезни. А последняя десятка была о плохих привычках и прочих болезнях. Тест я прошёл быстро. В конце появилась диаграмма моих ответов на разные типы вопросов. Медсестра сказала, что я свободен.       — Результаты теста вам объяснит ваш куратор.       Куратор? Да уж… а как ещё назвать учёного? Но я не мог быть болен, чтобы меня лечили. Попрощавшись, я вышел из кабинета. В коридоре за мной уже заняли очередь мужчина в зелёной куртке, который сразу шмыгнул за дверь, едва я вышел, и в коридоре осталась сидеть женщина с несчастным лицом. У автомата со сладостями стояла та самая прозрачная хрупкая девушка, и я узнал её. Часто же она тут бывает… Может, и Крис так же ходил сюда и стоял у автомата со сладостями?       Фарфоровая не двигалась. Прислонившись спиной к стене, она смотрела в пол. Едва я вышел из центра на улицу, то сразу развернулся и в холле купил бутылку воды. Мне срочно нужно было расслабиться, сесть куда-то, но на диванах оставаться не хотелось. И я вспомнил про чёрный вход и направился туда. Охранник меня чудом не заметил, дверь на удивление была открыта, хотя я не так надеялся. А во внутреннем дворе была тишина. Я будто ступил на другую планету. Было свежо, пусто, влажно.       Тихо я прошёл к первым скамейкам и сел на первую попавшуюся. Сразу, будто не пил месяц, напился воды, что закружилась голова, и сидел так, глядя на свою грязную обувь. Украденную, кстати…       Дверь чёрного входа скрипнула и открылась. Я резко обернулся. Из-за двери выглянула та фарфоровая девушка. Она долго смотрела на меня, задумчиво приоткрыв рот. Я отвёл взгляд, и услышал, как она подходит к моей скамейке. Она остановилась, и посмотрела куда-то вверх.       — Хорошая погода, — ляпнул я.       — А мне не нравится, — внезапно ответила она.       — И почему же?       — Мне холодно.       — Это потому что ты болеешь.       — Неправда, — улыбнулась девушка. — Это потому что болеет моё сознание. Так всегда. Тело реагирует на то, что находится в голове. Если много думать о болезни, то заболеешь.       Я смял бутылку воды в руках.       — Я присяду? — спросила она смело.       — Как хочешь.       — Вот бы всегда можно было делать так, как хочешь.       Она села на край и замерла, будто её кто-то заморозил. И замолчала. И молчание это было напряжённым, будто у нас у обоих кто-то умер.       — Мортус Флейг сказал, что я поправляюсь, — произнесла она с тоской. — Ты тоже болен?       — Да, — ляпнул я, не подумав. — Первая стадия. Вчера выявили.       — А я седьмой месяц.       — По тебе видно…       — Да? — искренне округлила она глаза, не глядя на меня. — Я, если честно, плохо вижу. Давно не видела себя в зеркале. Может, просвечиваюсь?       — Очень просвечиваешься.       — Это красиво?       — Что может быть красивого в смертельной болезни? — состроил я дурачка.       Она задумалась и отвернула голову от меня.       — Последний миг, — произнесла она. — Ядерные взрывы тоже красивые. Кто-то продаёт видео, как разбиваются фарфоровые люди. Значит это тоже красиво. Я хочу сделать инъекцию.       Я не стал спрашивать, о чём речь. Украдкой я взглянул на неё. Очень худая, в свободном платье, её волосы были густыми, волнистыми и совершенно русыми. Но лицо не соответствовало лёгкому наряду: чёткие линии тонких губ и прямого носа преображали её большие кукольные глаза. Я встал размять ноги, чтобы внимательней рассмотреть её лицо и запомнить его. Она взглянула на меня на миг, и я приметил, что левый глаз у неё прищурен. Не знаю, от освещения ли мне так показалось, но её левая половина лица на самом деле была в мелких мимических морщинках, более уставшая. Как у меня. Я едва не погряз в своих мыслях, как она заговорила вновь:       — Чего смотришь?       Я усмехнулся:       — Сколько тебе лет?       Она опустила глаза и спрятала левую половину лица за копной сброшенных нечаянно волос.       — А зачем тебе?       — И когда мы перешли на «ты»?       — Сейчас. И что же?       — Тебе не больше двадцати, верно?       — Двадцать два. У тебя глаз намётан.       Хитрая улыбка полоснула моё лицо.       — У тебя тоже глаз-алмаз.       — Не поняла? — переспросила она не столько удивлённо, сколько испуганно.       — Забудь, проехали. Кем работала, пока не заболела?       — На ветеринара училась, а по вечерам кассиром сидела.       В её словах я почувствовал толстый слой лжи. И понял, что пока расспрашивать её бесполезно. Я обошёл скамейку вокруг.       — Кстати, возвращаясь к твоему вопросу, я хочу дожить, сколько смогу, — произнёс я смело.       — Ты видел их?       — Кого?       — Тех, кто разбивается.       — С чего бы?       — Мою подругу так разбил кто-то, и потом в полиции показывали мне видео. Я после этого и заболела. Доктор Флейг говорит, я тогда почувствовала сильные эмоции, и болезнь раскрылась, как цветок.       — Ну он и сравнил… С цветком. Он всегда копается в людях?       — Он учёный. И он изучает эту болезнь. А сравнение с цветком… Ведь всё так и есть. Раз некоторые считают такую смерть красивой, значит она как цветок.       — Цветок всегда сорвать можно.       — Ты про лекарство?       — Да.       — Тогда, похоже, этот цветок растёт там, где нет людей.       — Рано или поздно он сам зачахнет. Или вымрет как вид.       — Ты позитивно смотришь на вещи… Ты вылечишься.       Тут она встала, тихо застонав от боли, и просто ушла.       «20 марта       Если подумать, то не заболеть — невозможно. Все общаются, переговариваются, перебрасываются формальностями, и не ответить иногда как преступление. Я поставил себе цель весь день не разговаривать. Звучит, конечно, глупо… Но на работе сразу по привычке поздоровался с охранником, а потом начальник вызвал к себе, пришлось разговаривать. Тесса вообще подумала, что у меня что-то случилось, поэтому я и молчу. Едва не проговорился, что болею. В СМИ так много информационного мусора, что никто не знает ничего о болезни. Информация о ней растворяется в потоке шоу и интервью. Люди… ничего не знают…       Не общаться — невозможно. Болезнь выбрала очень удобный способ распространения. Или этот выбор сделал очень умный человек с глупыми целями»

***

      На экране в импровизированном декораторами суде стоял гвалт.       — Я буду жаловаться в международный суд на ваш суд! — вопил хриплым высоким голосом Самуэль, махая кулаком в сторону толстого Билла. Тот был одет в знакомый костюм нашего президента и с зачёсанными на его манер волосами. Рядом в костюме судьи стоял Ишер, и с насмешкой поглядывал на скачущего за решёткой Самуэля.       — Это же и есть «Международный Суд на Ваш Суд»? — скривил он лицо и улыбнулся.       — Ну что же, — наигранно вздохнул Билл, — как вам угодно.       Билл выразительно развёл руками и из его кармана пиджака под стол неожиданно выпала кипа денег, перевязанных резинкой. Стоящий за его спиной полицейский тут же подтолкнул её ногой под стол судьи.       — Продано! — грозно сказал судья, а потом сконфуженно исправился: — То есть, то есть… Всё!       Зал хохотал до усрачки. А я не понимал, почему им смешно. Мне было скучно. Я пресытился за вечер мигающими на экране картинками и решил не мучить себя. Выключи и свали, я спать.

***

      В полдень понедельника, когда я сидел на работе и перелистывал чеки о заказах, мне позвонил Жак со странным предложением присоединится к его старой компании и повеселится на тусовке Уинстона.       — Никогда в жизни, — отрезал я.       — Ты его боишься?       — Жак, закройся. Я никого не боюсь.       — Он хочет с тобой поговорить. Мы же в одной лодке.       — Он недавно вышел из тюрьмы. Мы не в одной лодке.       — Что за тупой аргумент?       — Жак, — устало выдохнул я.       — Ты меня уважаешь?       Я бы ответил отрицательно, но не стал.       — Его компания прошлый раз чуть не убила тебя. Да и Уинстон… Он сумасшедший. Ты же знаешь, что он своими руками…       — Да, убил мать. Но она была… была…       — Жак…       — А если это была вынужденная мера.       — Только это и может оправдать его.       Жак вздохнул так тяжело, как вздыхал, когда разговор со мной становился ему невыносимо тяжёлым.       — Есть такие случаи в жизни, когда по-другому и не поступить. Это называется «отвратительный выбор», Дейв. Либо тебя кромсают ножом пока ты спишь, либо кромсаешь ты.       — Жак, просто заглохни.       Он недолго молчал. И я ничего не говорил. Как-то не хотелось, да и ни слова на ум не приходило.       — Дейв, он изменился. Хочешь, я дам тебе денег. Но если ты откажешь, то потеряешь многое.       — Последний раз я клялся, что прострелю ему голову.       — Это в прошлом.       Это не было в прошлом. Улица не забывает таких проклятий. Уинстон с самого начала не был моим другом, он будто с рождения взращивался в инкубаторе рядом с остальными моими врагами и недоброжелателями, большинство из которых уже давно сиганули с табуретки не по своей воле. Он не один на данный момент хотел пустить в меня пулю. И если он сделает это, то обрадуется каждый, кто меня ненавидит, а этой радости я не могу им позволить.       Проще говоря, он конкурент. На самом деле конкурент. Если остальные, кто перепродаёт аморф или перестреливает фарфоровых без неведомой причины, на самом деле даже не знают, как я выгляжу и зачем они всё это делают, то Уинстон и его шайка действовала иначе. Им нужен был враг. Они его нашли. И не давали мне работать три года назад. Жак как раз был в их группировке, потом заобщался со мной, потом я дал ему попробовать аморф, с похмелья от аморфа он не попал по мишени во время охоты с Уинстоном. Его выгнали из тусовки, он пытался вернуться, потом низко отомстить, но в итоге, когда деньги закончились, решил меня винить за тот промах по светофору и попытался ухандохать. Я нашёл с ним общий язык, и мы вдвоём быстро посадили Уинстона. Тот сел на двадцать семь лет, но вышел спустя три года.       Мэтти сказал, что не видел его на камерах в городе. Значит он научился шифроваться. Вот Жак и воет. Воет на луну и писается в подгузники, потому что боится Уинстона. А я из другого теста. Уинстон вышел нас с Жаком глушить. Не знаю, насколько нужно быть тупым, чтобы не понять этого.       — Чего замолчал? — спросил Жак.       — Я думаю.       — Они решат, что ты испугался.       — Я не испугался.       — Тогда что тебе стоит?       Я решил устроить грандиознейший скандал с Уинстоном. Он думает, я буду прятаться. А я и не собирался.       — Во сколько заедешь? — спросил я у Жака.       — После десяти.       — Тогда я ненадолго. Мне нужно на работу утром.       — Грёбаный офисный планктон, — недовольно протянул Жак и повысил голос. –Надоело, что ты вечно «на работе», и тому подобное. Самому как такое?       — Это же не серьёзно.       — Тебе разве нравится работать? Все эти отчёты, заказы, покупатели… Фу, Дейв, я тебя не узнаю последний месяц.       Жак перевёл тему, чтобы сгладить свою «победу», и чтобы я не чувствовал себя обманутым. Я его этому научил.       — Давай не будем развивать спор просто из-за работы?       — Как знаешь. Тогда прекращай. Уже надоело. Ты либо ноешь, либо действительно офисный планктон.       Я захохотал в голос, запрокинув голову назад. Жак на том конце провода вздохнул.       — В общем, вечером мы за тобой заедем.       — Мы? — не успел спросить я, как Жак бросил трубку.

***

      После работы мне на телефон пришло сообщение от Мортуса, и я сразу отправился в научный центр. Мне хотелось, конечно, выяснить результаты теста на фарфоровую болезнь по телефону, но Мортус порекомендовал приехать и разобрать всё с глазу на глаз. Пока остаётся надеяться на лучшее. Угроза с ножом и тот разговор в «Дилитире» перемежались холодной камерой тюрьмы и вкусом крови от пули в затылке. Но другого «куратора» у меня нет.       В центре снова было много людей. Но уже других, я по лицам понял, что это новая группа, кто получил результаты. Я влился в их среду и сел на диван. Не терпелось узнать результаты, и одновременно с этим хотелось отсрочить этот момент. Слабо желтел вечер за окном, и немолодая пара у окна просвечивалась насквозь. Глядя на них, я испытывал сложные чувства, но больше всего меня беспокоило и бросало в пот от одного: вдруг я так же просвечиваюсь и не знаю об этом? Если Жак узнает, что я болен, мне крышка.       Из головы всё не уходили строчки из дневника Криса. Иногда они всплывали в голове, озвученные его голосом, будто подсознание что-то говорило мне через него. То я вспоминал о статистике инфицированных, то о том, что это больше не дневник, а записная книжка. Крис иногда говорил о боли, иногда о том, что её не существует. Бредило меня, видимо, от волнения.       — Не стучите, пожалуйста, — сказал мне мужчина, сидящий рядом. Только тогда я заметил, что притоптываю ногой.       — Простите, — слетело с языка как-то незаметно, и я напрягся, чтобы больше не дёргаться.       — И вы простите, — вдруг смягчил он тон, — просто у меня… нервы шалят, и что-то я говорю всё что думаю, — его виноватая улыбка обезоружила меня, и я простил его.       Он выглядел старше своих лет, и это было явно заметно по тому, как ему к лицу не шло каре завинченных чёрных волос. У него была синяя пыльная кепка, будто он уронил её и, не отряхнув, надел сразу обратно.       — Вы как сюда попали? — спросил он.       — В смысле?       — Вас по работе направили на проверку? Или вы просто так, для себя?       — Я для себя. А направляют по работе?       — Да, меня вот направили. Говорят, фарфоровых стали сокращать. Не хотелось бы потерять работу.       — Тогда вы зря со мной заговорили, — не подумав ответил я.       Мужчина улыбнулся, а потом посерьёзнел и замолчал. С лестницы послышались быстрые шаги, все обернулись на звук. В коридор как в тот первый день спустился Махаон в неизменном белом халате и с очками на кончике носа, и пригласил всех за результатами.       У кабинета все сели по очереди, не спрашивая друг друга, друг за другом. Я сел в середине гусеницы очереди и снова стал ждать. И вдруг заметил, что рядом села та самая фарфоровая девушка. Ни о чём не думая, я повернул к ней голову и спокойно сказал:       — Привет.       А у неё глаза голубые, и ресницы светлые, и волосы будто только-только распущены из мелких косичек, лёгкие, воздушные. Вероятно, не сразу поняв, что происходит, она кивнула, а потом негромко сказала:       — Здравствуй.       И этого мне хватило. Я уставился в картонную книжицу у себя в руках, а девушка огляделась, будто разминая шею.       И после этого мне стало страшно. Я сидел у двери, и ждал, когда же она откроется, когда же будет моя очередь. Как назло, люди передо мной сидели в кабинете долго, и мне уже не было интересно сколько кафельных плиток от одной стены коридора до другой (семь), и сколько брошюр приклеено на стене над диванчиками (четырнадцать), и сколько мужчин (восемь) и женщин (одиннадцать) сидит в очереди напротив меня. Я пересчитал все пальцы своих рук и вдруг, когда собирался пересчитать волосы на голове, дверь в кабинет открылась, и меня позвали войти.       В кабинете Махаона пахло напряжением. Я сел за стол, и вдруг доктор Флейг сказал:       — Имя?       — Лукас Блэк.       Он посмотрел на меня поверх очков.       — Вы же… Не Лукас.       — Да, там…       Он не дослушал меня и протянул какие-то бумаги, найдя их в папке на столе.       — Вот, держите. Идите в кабинет триста десять. Там Мортус, он сказал, что сам будет вами заниматься.        Опешив от такого, я не смог сказать ни слова. Я встал и понёс бумаги в руках так, как взял их, и не выпускал. Разок по пути на лестнице я попытался понять, что там написано, но ничего не разобрал от волнения. Без стука я вошёл в нужный кабинет, и сразу мне стало плохо от спёртого воздуха, будто окно в помещении не открывали месяц. Мортус сидел за своим столом и, увидев меня, встал и поздоровался.       Мы стали разбирать результаты. Я попросил Мортуса сделать это как можно подробнее. Он начал рассказывать о моём составе крови, и сказал, что пока что заметен низкий гемоглобин, но так бывает у многих. Я спросил, является ли это симптомом фарфоровой болезни, а он ничего не ответил. Потом он долго молчал, и у меня помутнело в голове. Меня это никогда не подводило, я ни разу в жизни не чувствовал себя так плохо от волнения и напряжения. Будто температура подскочила, будто всё смешалось в голове и отошло на задний план. Я игрушка в кукольном домике, которой не играют. Заметив это, Мортус засуетился, быстро налил воды и дрожащей рукой подал её мне к самому лицу. Я каменной рукой отодвинул стакан и приказал:       — Быстрее.       Каждое слово, казалось, звучит приговором: такое-то количество лейкоцитов, столько-то баллов в психологическом тесте, вот такие вот цифры чего-то в слюне.       — Так что со мной? — не выдержал я.       Мортус замолчал, а потом глянул вниз листка.       — Всё хорошо, — сказал он наконец. — Болезнь не прогрессирует, ничего фарфорового.       Я не поверил его словам, а потом облегчённо выдохнул, чтобы внешне выразить спокойствие.       — Только, — продолжал он, — вам бы стоило попить каких-то успокоительных или сменить напряжённую работу. Ваши результаты психологического теста никуда не годятся…       — Мне глубоко плевать.       На лице Мортуса мелькнул испуг.       — Извини, — выдохнул я. — Это всё… нервное. Да, ты прав.       Мортус улыбнулся в ответ и переложил листки, и снова начал зачитывать результаты, разжёвывая каждый термин. Я пытался слушать, но не мог сосредоточиться. Почему-то стало резко скучно. Переутомление спало. Заметив мой блуждающий по кабинету взгляд, Мортус мягко замял свой монолог.       Всё было тихо. По коридору кто-то ходил, в соседнем кабинете звучал монотонный мужской голос. Я увидел своё отражение в окне за спиной Мортуса.       — Так я могу заболеть? — спросил я.       — Мы все болеем. Но становятся фарфоровыми только если испытывают сильнейшие переживания…       — Знаю, знаю. У меня в голове не… — в этот раз я не смог посмотреть на него, стыдясь, как маленький ребёнок.       Крис…       Горло сжало, и, чтобы скрыть это, я искусственно раскашлялся в кулак.       — Выпейте воды, мистер Эверс, — спокойно напомнил Мортус.       Меня даже не укололо то, что он назвал меня по фамилии и ещё с этой заумной ерундой вроде «мистер». Но почему-то в тот момент мне показалось, что он полностью меня понимает. Зачем-то я поверил ему, и желание уйти поскорее стало постепенно ослабевать.       Пока не стемнело, мы сидели в кабинете и говорили. О всяком: о фарфоровой болезни, о лечении, о пациентах, о жизни, о работе… Говорили много, часто менялись темы. Я никогда так ни с кем не разговаривал. И мне казалось, что Мортус просто прощупывает меня, будто слепо в темноте ищет на столе что-то мелкое. И, найдя это что-то, подолгу рассматривает. Поэтому, едва я урезал свои ответы, он сразу менял тему и спрашивал иначе, и приходилось отвечать длиннее. И потом мне становилось обидно за самого себя, что я не доверяю. А потом что доверяю.       Я тогда чувствовал, что поступаю глупо и неосмотрительно. Я научился никому не доверять, не раскрывать душу и делать вид, что прошлое для меня урок, сделавший меня чёрствым. А это не почва для рассуждений.       «23 марта Мортус сказал, что нужно попробовать остановить болезнь. Попробовать остановить её другими эмоциями. Когда позвонил Дейву, он вел себя, как ни в чём не бывало, а мне стало только хуже. Я отказался от этого эксперимента, а Цилла продолжает. У неё ситуация тоже не из простых, но она справляется, однако, Мортус говорит, что это не помогает. Говорит, болезнь прогрессирует всё равно, и у Циллы идет даже быстрее»       Мне пришло уведомление, что нужно платить за квартиру. До зарплаты оставалось три дня, а оплата уже горела два месяца. Я прикинул, что уже нахожусь в долгу, и пожалел о каждом дне, когда пил и забывал оплатить счета. И как раз в тот же вечер мне позвонил начальник.       — Зайдите завтра ко мне в офис, мистер Эверс, — приказал он.       Я побледнел и согласился. В тот вечер меня решили доконать все: я совсем забыл, что должен был прийти Жак. И вспомнил я о нём только когда он стоял на пороге моей квартиры и смотрел на меня, как на дебила.       — Ты дурак? Слышишь меня хоть? — спросил он снова. И я очнулся.       — Я устал, правда…       На дворе был двенадцатый час вечера. К тому же я только вернулся из научного центра и после разговора с Мортусом чувствовал себя как выжатый лимон. И всё, чего мне хотелось, это выпить чаю и лечь спать. Но у Жака были на меня великие геройские планы.       — Нас тачка ждёт, погнали.