Дурной знак

— Ольсевна! Смотри, смотри, птица! С дикцией у Машеньки Фроловой всегда было неважно, как и с субординацией, но в четыре года это вполне простительно. «Ольсевна» обернулась — в окно, к которому припала добрая половина воспитанников группы, билась птица. Какой-то одуревший от мороза голубь перепутал обиталище, но сердце все равно кольнуло нехорошим предчувствием. — Дурной знак, — одними губами прошептала Ольга, неотрывно глядя в стекло. Казалось бы, взрослая уже женщина, почти тридцать стукнуло, а разбейся зеркало или выскочи прямо под ноги черная кошка — и вспоминается Ольге матушка с её вечными приметами, и рука сама тянется постучать по дереву. Раз, два, три… — Ольсевна, улетит же! — тем временем надрывалась Машенька. — Вижу, — откликнулась Ольга, глядя куда угодно, только не на птицу. На мальчишек, устроивших игру в полицию, на играющих в конструктор девчонок, на колдующую с кастрюлями нянечку — лишь бы не видеть дурной знак, будто бы он от этого станет менее дурным. — К кормушке летела и заблудилась. — Ой, а у нас ведь должны были остаться хлебные корочки? А давайте её впустим и накормим! — высказала идею Маргарита. И пружиной повернулась в сторону стола. Ольга сначала и не поняла, что произошло — просто девочка схватилась за шею, громко охая — но тело двигалось само по себе. Присесть рядом, осмотреть, вызвать маму ребенка, даже не осознавая, исключительно машинально. Так же машинально — позвонить руководителю, прослушать гудки до металлического голоса, вещающего, что абонент не отвечает. Мама девочки прибежала через пятнадцать минут, коротко бросив: «Я уже вызвала скорую, не трудитесь. Присмотрите лучше за Глебушкой». В первое мгновение Ольга никакого Глебушку не заметила, до тех пор, пока её чуть не сбил с ног ураган. Даже не самая смирная группа замерла, опасаясь попасться на пути «Глебушки» — к несчастью, на дороге оказалась не очень шустрая воспитательница. Он с размаху влетел в распахнутые объятия на третьем круге беготни по игровой, попытался обогнуть препятствие, но у препятствия был огромный опыт работы с оравой чрезмерно активных детей, поэтому номер не прошёл. Тогда Глебушка разразился рёвом, таким, что из спальни выглянула мама. — И Глебушка у вас тоже ударился? — подняла она брови. Ольга покраснела до ушей: она уже догадывалась, какое впечатление произвела на родительницу. — Разве что в истерику. Как там Рита? — Маргарита, — сурово поправила мама. — Свою дочку будете звать Ритой, а она — Маргарита Мастерова, неужели сложно запомнить? Ольга с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза — выпускать из виду Глебушку было чревато. Конечно, как она могла забыть? Есть Риты, а есть Маргарита Мастерова. Одна на весь свет, и слава богу. — Хорошо. И как там поживает Маргарита Мастерова? — Плохо! — рявкнула мама. И хлопнула дверью. Скорая приехала только через полчаса, когда истерика Глебушки пошла по четвёртому кругу. Как у этого ребёнка получалось орать столько времени без перерыва, оставалось загадкой. К концу пытки звуком Ольга уже сочувствовала глебушкиной маме, однако отпускать мальчишку не собиралась. Уж лучше оглохнуть, чем допустить ещё одну травму Мастеровых-младших. Естественно, злосчастная птица была всей группой забыта, и дети просто расселись на ковре, деморализованные Глебушкой. Ольга давно подозревала, что дети шумят исключительно с целью друг друга перекричать, а перед превосходящим их в громкости соперником теряются и замолкают. Главная по саду прибежала аккурат в тот момент, когда мама грузила растерянную и зареванную Маргариту в машину. Глебушка стоял рядом, крепко удерживаемый на месте бдительной Ольгой. Наскоро выспросив о случившемся, главная согласилась подержать мальчика, чтобы Ольга могла вернуться к остальным детям, за которыми пришлось присматривать нянечке. К счастью, группа присмирела, обескураженная неожиданным происшествием, и даже на прогулке вела себя на удивление спокойно. Вот только матушкины слова про дурной знак из головы так и не выходили. «Если в окно залетела птица, беги в церковь и поставь свечки за здравие, желательно всем, кого любишь, и молись, чтобы в этот раз не пришлось никого хоронить. Ангелы смерти никогда не являются в истинном облике — даже беглый взгляд на них губителен для разума человеческого — но в облике твари Божией они показаться могут». Матушкина примета её пугала — страхом первобытным, необоснованным, перед которым любые доводы рассудка бессильны. Вот только правильно ли идти в церковь из-за приметы, если последний раз была там лет восемь назад, на крещении племянницы? На миг Ольга представила темный зал близлежащей церквушки, освещённый только живым огнем лампадок да доброй сотней пахнущих воском свечей, и ощутила дурноту. Нет, как-нибудь в другой раз.

***

— Вы понимаете, что это ваша халатность? — распиналась директриса, тряся перед глазами листом бумаги, в котором Ольга не сразу опознала письменную жалобу. Мысли — тяжёлые, вязкие, как смола, ворочались в голове с трудом. Виски сжимало тупой болью — от стресса, наверное. Звонок застал Ольгу на пороге квартиры, она только и успела, что бросить тоскливый взгляд на закипающий чайник да бросить Ленке: «Вызывают, скоро вернусь». Да уж, попила чайку после работы… — Ребёнок заработал себе травму, а вы даже не попытались вызвать скорую! Оставили воспитанницу в опасности! Почему администратор узнает о случившемся от меня, а не от вас? Вы понимаете, что я теперь обязана вас уволить? Ольга поняла глаза: на миг ей показалось, что она ослышалась. Ах, администратор узнает в последний момент? Ах, в опасности? — Тамаре Павловне стоило бы держать телефон поближе, тогда узнала бы от меня, — ещё минуту назад Ольга только и мечтала о том, чтобы добрести до дома и поорать в подушку, но гнев, клокотавший внутри от чувства несправедливости, добавил всегда негромкому голосу жёстких ноток. Вот, значит, как все повернули — решили выставить крайней! — А с девочкой ничего страшного не случилось, это вам любой врач скажет. — Вы бы тон придержали, — парировала директриса, швырнув жалобу на стол. — Я вам добра желаю, прикрываю вас перед мамочкой, настаиваю только на лишении надбавок, а вы ещё и огрызаться надумали? Тамара Павловна, бедная, таблетки пьёт после таких новостей, а она уже дама пожилая. Как вы могли не вызвать скорую? — Я позвонила маме девочки, обычно этого достаточно. — Скорую, Ольга Алексеевна! Вы обязаны были вызвать скорую! Это первое, что прописано в инструкции по охране труда. Ольга прикусила язык, ощущая, что краснеет. Что толку отпираться, в этом действительно была её ошибка. Всем плевать, что прописано в инструкции, все коллеги в таких случаях звонили родителям, но если сказать об этом начальнице, она впаяет ещё полгода лишения надбавок. «Влипла!», — крутилось в голове, пока Ольга кивала в такт тираде. И надо же было матери прибежать с жалобой! Никто, ни один из родителей никогда не жаловался на неё! Бессильная, мрачная ярость накатывала, вызывая поток злобных мыслей в адрес неугомонной семейки. -…ещё раз такое повторится, вылетите отсюда по статье. Жду от вас объяснительную, раз вы не в силах сейчас связать и двух слов в свою защиту. Инструктор по технике безопасности с вами свяжется. Ему тоже напишете объяснительную. — Вы не хотите меня слушать, зачем мне что-то говорить в свою защиту? — Я бы хотела услышать от вас объяснения. От вас, а не от разгневанной родительницы. Именно поэтому мы договорились о выговоре. Просто так оставить я это дело не могу, при всем моем уважении к вам. — Мама перенервничала, она готова нас во всех смертных грехах обвинить. Хотя, не возьми я на себя присмотр за её Глебушкой, он бы покалечил и себя, и детей! Ольга начинала говорить спокойно, но в конце голос звенел от ярости. Её трясло — от абсурдности ситуации, от молниеносной смены событий, от того, что начальство приняло сторону матери, решив поступать по инструкциям только сейчас — по тем же инструкциям, которые все при всяком удобном случае нарушают. Не они ли выпрашивают у родителей то материальную помощь саду, то уборку снега, которую вообще-то должен проводить дворник, то игрушки и канцелярию? — Да пусть хоть в лепешку расшибется, он — не наша ответственность! — вскочив на ноги, так же гневно выпалила начальница. Они замерли по разные стороны стола, буравя друг дружку злобными взглядами — и так же синхронно остыли обе. — Оля, вы должны были присматривать за детьми. Комиссию, если родительница пойдет дальше, будет интересовать инструкция по технике безопасности, а не ваши обычные действия. — Как скажете, — выдохнула Ольга. Клокотавшая где-то на задворках истерика подступила к горлу, и выговорить что-то ещё было физически невозможно. Впрочем, от неё этого и не ждали, да и на отпор наверняка не рассчитывали. Действительно виновата.

***

Электрический чайник успел закипеть, остыть и возмущённо пикнуть, но Ленка даже не дрогнула. Подождёт. Какой чайник, да и чай какой, когда на кухне в три ручья рыдает Ольга, полчаса назад появившаяся на пороге — взъерошенная, нервная и совершенно несчастная, а на первый же вопрос разразившаяся плачем. — Спокойно, Ипполит, прорвёмся, — твердила Ленка, сосредоточенно гремя о край стакана бутылочкой корвалола. Запах был убойный, такой, что и мёртвого поднимет, но на этот раз от одной его вони Ольга успокоиться не могла. Значит, дело и впрямь было плохо, — Они ещё твоих объяснений не слышали. — Услышат они, как же! — всхлипнула Ольга, отрывая голову от стола. — Васильевне лишь бы козла отпущения найти, чтобы за свою зарплату не трястись. А там — «не переживайте, дорогая родительница, воспитатель целиком и полностью признал свою вину, посидит полуголодный до сентября, ей же за квартиру платить не надо-о… Ну подумаешь, снова казним того, у кого нет крыши, в первый раз, что ли…» — Прекрати себя жалеть, — приказала Ленка, грохнув перед ней стаканом с корвалолом и плюхнувшись на соседний табурет. — Завтра пойдёшь к своей Васильевне, положишь на стол объяснительную и мирно скажешь, что да, ты виновата, да, не досмотрела, да, травма, но ты всё по инструкции сделала. Все в детстве лоб расшибали, зубы выбивали, да и руки тоже ломали. Живые. Не помрет твоя Мастерова, встанет на ноги, как миленькая. Ну бежала, ну упала… — Да не бежала она, за птицей поверну-у-улась! — провыла Ольга. — Тогда в чем претензии? — В том, что Глебушка у нее неугомо-онный и Ритка такая же! А эта не хочет ничего слу-ушать… …- Ничего не поняла, — резюмировала Ленка в конце прерываемого рыданиями рассказа. — Если ты так же объясняла своей Васильевне, то неудивительно, что она тебя виноватой выставила. Только с помощью объяснительной ты можешь отстоять свою точку зрения. Поэтому успокойся, сядь и напиши. Я помогу, давай. — Сейчас? — ужаснулась Ольга. Сама мысль о том, чтобы в очередной раз оправдываться, вызывала ужас. Ленка подскочила с табурета, грозно щёлкнула чайником и схватила с полки початый пакет кофе. — А когда, Оля? Ты со своими дурными знаками завтра себя ещё сильнее накрутишь. У тебя сестра — юрист! И объяснительную за тебя напишет, и кофе заварит, и в целом умница и красавица. Гордись. — Добрая ты моя фея, — рассеянно пошутила Ольга, когда перед ней появилась огромная кружка с нелепым очкастым котом снаружи и с умопомрачительно пахнущим черным кофе — внутри. — Льстишь, милая крестница. Давай, ручку в зубы и в гостиную. В том, что Ленка была хорошим юристом, Ольга убедилась уже через полчаса, когда сестра, распотрошив папку с документами, принялась сочинять на ходу зубодробительные формулировки. Права и обязанности сторон, трудовой договор, инструкция по охране жизни и здоровья, список штрафных санкций, даже распечатка звонков — всё прошло через Ленкины руки и через четыре часа было вручено Ольге вместе с готовой объяснительной — такой, что не подкопаешься. …И полетело на пол из рук директрисы. — Меня не интересуют ваши домыслы, Ольга. Вы объявили виноватой администратора, а она сегодня в больницу с давлением пошла — сможете ли вы спать после такого? — прошипела она, глядя на обескураженную Ольгу. — В случившемся виноваты только вы, не надо впутывать пожилую женщину. — Пожилым людям наше государство платит неплохую пенсию, — огрызнулась Ольга, буквально ощущая глубину могилы, которую сейчас себе роет. Видимо, сильно Васильевна за свою подругу переживает, раз позволила себе кидаться бумагами, да ещё и чужими, — И для того, чтобы взять трубку, особо молодым быть не нужно. Я не во всем её обвинила, а лишь написала, что если будут наказывать меня, то и её тоже нужно — так будет справедливо… — Да как вы смеете?! — задохнулась от гнева начальница. — Нашли крайнюю! Даже распечатку звонков притащили, которая, кстати, свидетельствует против вас. Покажите мне, где у вас вызов скорой? Вы с такой объяснительной по статье пойдёте! — Если докажут, что моя вина действительно есть. У меня такое ощущение, что вы уже вынесли мне наказание, не дожидаясь ни врачей, ни инструктора, — холодно ответила Ольга, хотя у неё ощутимо начали трястись руки, выдавая, чего стоила ей эта холодность. Однако остановиться она уже не могла, её несло, выражаясь словами Ленки, как щепку по Енисею. Она ожидала, что начальница будет защищать свою подругу, но не думала, что дело дойдет до скандала и тем более — до угроз. — Вы не понимаете: если мамочка пойдёт дальше, то нам всем будет плохо! А тут всего-то три месяца лишения надбавок … Ну прошу вас, ну перепишите объяснительную. — Чтобы плохо было только мне, да? Если вдруг выживу без еды на один оклад, — злобно хмыкнула Ольга. — Вы вчера желали узнать мою точку зрения — вот она. — Стерва! — рявкнула начальница, а потом, наклонившись, схватила с пола объяснительную и разорвала её на мелкие клочки. Ольга только и успела, что схватить женщину за руку, которую та со злостью вырвала. — Никуда не годится, я это не подпишу. Составлено юридически неграмотно. — Да вы… Как вы смеете… — только и смогла выдавить Ольга. Остальные бумаги так и остались на полу, а она бессильно смотрела на обрывки объяснительной, так старательно написанной Ленкой. Аргументов не осталось — только желание врезать директрисе усиливалось с каждой секундой. — Как вы не хотели слушать моих увещеваний, так и я не собираюсь слушать ваши. Пишите заново и учтите, что без моей подписи ни одна объяснительная не будет иметь силы. До свидания. Ольга даже не стала собирать бумаги — пулей вылетела за дверь, громко ею хлопнув. На прозвучавшее вслед: «Истеричка!» — просто показала средний палец. В конце концов, она тоже сегодня потрепала нервы начальнице — хоть немного, но утешает. …Антон как раз проводил занятие, двигая на доске разноцветные магнитики с картинками. Непривычно смирная группа сидела на стульчиках, отвечая не всегда в тему, но по крайней мере слушая внимательно. Восемнадцать детей, свихнуться можно… Обычно шум здесь стоял такой, что хотелось то ли заорать в ответ, да ещё громче, то ли вызвать экзорциста — мало ли, вдруг изгнание демона поможет неугомонным четырехлеткам стать хоть немного спокойнее. Интересно, о чём таком интересном шла речь, раз в саду настолько тихо? — Ну что, ребята, мы почти узнали, сколько фиксиков нужно, чтобы собрать простой телефон. Подсказка: они все на картинке, никто не спрятался… О, здравствуйте, Ольга Алексеевна! Вот Ольга Алексеевна и скажет нам ответ на этот не очень простой вопрос, — улыбнулся Антон, заметив коллегу. — Или кто-то сообразит раньше неё? — Пять! — закричали дети наперебой. А потом кинулись к Ольге обниматься, едва не задавив числом. — Ничего себе, я даже слова не успела сказать! Правильно, мои хорошие, пять, — заулыбалась она, обнимая сразу всех — насколько хватало рук. Тугой узел в груди немного ослаб, спасовав перед детским напором. Нет, что ни говори, общение с кучей обожающих тебя детей очень поднимает настроение. Однако желание забиться в уголочек никуда не делось. — Антон Андреевич, вы пока ведите занятие, а я в спальне посижу. Почитаю, что ли. — Мы с ребятами уже заканчиваем. Фиксикам тоже надо отдыхать, — ответил Антон, пытаясь усадить детей на место. Ольга рыбкой проскользнула в спальню, плюхнулась на стул, уронила голову на стол и закрыла глаза. События разворачивались слишком стремительно, и Ольга совершенно не ощущала над ними контроля, что её пугало. Не ровен час, Васильевна решит уволить её по надуманному поводу, не простив попытки отстоять свое мнение. Ленкина борьба, на которой та вчера настаивала, когда помогала составить объяснительную, при свете дня казалась абсолютно бессмысленной. Ну что стоило прогнуться под мнение руководства? Тем более реальных поводов для увольнения пока еще не было. Иногда ведь так просто уступить, не продолжать бег, закусив удила, особенно когда у тебя нет юридического образования и тёпленького места работы, куда тебя примут после увольнения по статье… Ленка-то всегда была боевой, выгрызая у судьбы сначала красный диплом, потом место в адвокатской конторе, а после и выгоду для своих клиентов. Ольга же совсем не такая, наверное, потому и работает в садике, а не бегает по судам, отстаивая интересы совершенно посторонних ей людей. — Оля, ты как? Она подняла голову: Антон протягивал граненый стакан с водой. Пахло валерьянкой — сладко, с едва ощутимыми нотками спирта. Ольга выпила почти залпом, почти не чувствуя вкуса. — Сговорились меня успокоительными спаивать, ироды… А дети с кем? — Да с нянечкой они, не переживай, в первый раз, что ли? У меня тут дело поважнее, у меня Оля рыдает. Давай рассказывай, как беседа с Васильевной. Мистер Кроль тоже интересуется, и ему врать не советую. На стол шлепнулся игрушечный заяц, пытливо уставившийся на Ольгу пластмассовыми глазами. Наверное, родители принесли, больно аккуратно выглядит… Антон уставился на неё с тем же выражением лица, что и у зайца — и как это у него получалось? — Порвала объяснительную. — Что, прямо с порога? — Сначала я сказала ей, что выгораживать Тамару Павловну не буду. Она начала ругаться, говорить, что старушка в больницу пошла из-за меня… — И в плошлый лаз, на погоду, тозе из-за тебя, дя… — высоким мультяшным голосом согласился Антон, шагая игрушкой по столу в сторону Ольги. Она уклонилась от зайца, хотя на лице против воли появилась улыбка. — Ну, главнючку это не интересовало. Она была в бешенстве, что кто-то посмел обвинить её подругу, да ещё и распечатку звонков притащил. — Безоблазие, молця тонуть не хотят… От лук… В смысле, рук… отбились. — А потом сказала, что я буду согласовывать с ней объяснительную. Оправдания не принимаются, понимаешь? Им просто надо переложить на меня всю вину, желательно не дожидаясь вердикта врача. И уже неважно, что там у Мастеровой, я сама пошла против начальства, за это и получу, а не за травму! — Тлавмы и не было — тьфу ты, лучше забери мистера Кроля, он меня отвлекает! — Антон сунул Ольге зайца и продолжил уже нормальным голосом: — Травмы не было, я хочу сказать. Мастерова мне сегодня звонила и сказала, что у Маргариты банальный миозит. Продуло, проще говоря. — Продуло, значит, — нехорошим голосом протянула Ольга, ощущая, как сами собой сжимаются кулаки. — А что насчёт жалобы, в которой она просит меня уволить за травму? Она думает свою кляузу забрать? И почему она звонит тебе, а не мне, хотя жалоба написана на меня? — Понимаешь… — Антон отчего-то смутился. — Она не верит, что Марго просто неудачно повернулась. Интересовалась, в какой департамент можно подать заявление, чтобы тебя уволили за то, что не вызвала врача сразу. — А ты что? — Я ей сказал, что по таким запросам ей либо в инквизицию, либо в министерство магии. И что если ей не нравится воспитатель, она вполне может поработать за него, она же всё умеет… Что случилось, Тимоша? — Антон Анлеич, а Маша в меня мышью кинула! — зареванный Тимоша впечатался в объятия воспитателя. — Мышью? Игрушечной, что ли? — не понял Антон, растерянно поглаживая ребенка по спине. — Настоящей! Она как запищит, как начнет шевелиться! — Безобразие. Зачем мы разводим тут волшебных кошек, если мыши бегают по группе пешком? Пойдем посмотрим, Тимош, откуда тут взялась пищащая мышь… Задорно подмигнув, Антон снова скрылся за дверью. Оставшись одна, Ольга задумчиво посмотрела в глаза мистера Кроля, которого коллега так и забыл на рабочем столе, в гнезде из табелей, отчетов и календарных планов. Обида, угасшая было во время беседы с Антоном, снова подняла голову. У него таких проблем не возникло бы, наверное — он даже с неприятными людьми умудрялся разговаривать так, что те нисколько не держали обиду. Всегда полный энергии, умудряющийся успевать абсолютно всё и чувствовать малейшие изменения в настроении людей, он вызывал безусловное доверие. — И как ты, мистер Кроль, поможешь бороться с чрезмерно истеричной дамочкой, которая хочет моего увольнения? — вопросила Ольга зайца. Тот смотрел на нее абсолютно чёрными глазами-бусинами. Чёрными-чёрными, как болотная топь, вязкими, затягивающими… Ярость росла, поднималась толчками, повинуясь этому взгляду. Нет, совсем не мистер Кроль был тому причиной. Будто бы сейчас стирались, исчезали ограничения, которые диктовал мир взрослых, призывающий держать себя в руках в любой ситуации, и Ольга наконец могла быть самой собой. Сейчас она была почти уверена, что в глубине пластмассовых глаз мелькнул знакомый зеленоватый отблеск болотных огоньков. Остро пахнуло сыростью… — Бросай уже вспоминать злоключения, тут дети крысу притащили, — на стол шлепнулась потрясающе реалистичная крыса. Ольга вскрикнула и отпрянула от стола, не сразу распознав заводную игрушку. — Сдурел?! Откуда у нас эта мерзость? — Это у неё еще заряд кончился, — вздохнул Антон. — Я, конечно, понимаю, что папа у Маши — натуралист, но это не значит, что надо покупать ребёнку настолько реалистичные игрушки… Слава богу, что обещанная Васильевной комиссия никак до нас не дойдет, вот бы мы с тобой поплясали… Ревизоры — не воспитатели, они таких шуток не понимают. — Зато такой точно ни у кого нет. Хотели удивить — браво, удивили, — криво усмехнулась Ольга, бросая быстрый взгляд на мистера Кроля. И с чего ей померещился в его глазах зелёный огонь? Пластмасса и пластмасса. Но Мораста всё же надо было навестить.