Дурной знак

…Утро субботы, словно по заказу, принесло заснеженному городу оттепель — бушевавший накануне ветер разогнал облака и совершенно внезапно стих, оставив после себя ослепительно-синее небо и белое солнце, пригревающее совсем по-мартовски. Почуяв хороший денёк, соседи высыпали на улицу, торопясь поймать солнечные лучи, пока над Питером опять не воцарилась привычная хмурая погода. Кивая на приветствия знакомых, Ольга неспешно шла по улице — завернула в кофейню с удивительно неплохим для спального района кофе и тёплыми ещё пончиками, в торговом центре купила себе дешёвые, но вкусные фруктовые духи и, вынырнув из тепла, направилась дальше, всё дальше от жилых кварталов, на самый пустырь между домами. Здесь даже деревья почти не росли — так, кустарники по краю заснеженного пространства размером с футбольное поле, да и те были будто срезаны ножом. На картах это пространство называлось не иначе как парком, но от парка здесь наблюдался только газон да неровно постеленный асфальт с внушительными выбоинами, которые никто не спешил латать. Зимой впечатление было немного лучше, хотя бы потому, что все остальные парки тоже казались сиротливо пустыми и белыми. Снег в городе уже был осевшим, влажным и грязным, но на пустоши он всегда на удивление пушист и приятен — идёшь, и ноги вязнут по колено в сугробах. Как в детстве… Нет, как в сказке. — Мораст! — позвала Ольга, балансируя в снегу с двумя стаканами кофе в картонной подставке. Хорошо ещё, что сапоги надела, а не ботинки, как обычно… Интересно, как он отреагирует на её появление? Рассердится на то, что про него вспомнили только тогда, когда тоска о чем-то несбыточном стала совсем невыносима? — Мораст, это я. Я кофе принесла. И пончики… Тишина. Ольга оглянулась: прохожие, оставшиеся в двухстах шагах позади, косились на нее и ускоряли шаг. Одинокая девушка, стоящая на нехоженном, заваленном снегом пустыре, и впрямь выглядела бы странно. Ольга представила в такой ситуации Ленку — всегда рассудительную Ленку в ее любимом деловом костюме для судебных заседаний, и порадовалась, что сестра её не видит. Да уж, вот тебе и взрослая серьезная женщина, вот тебе и педагог… Лишь бы родителей своих воспитанников не встретить. — Взрослые люди на какие только безумства не способны. Ну здравствуй, Ольга, — прозвучало в воздухе. Запоздало пахнуло тиной, будто с уже несуществующих болот повеял ветерок, и даже показалось на миг, что вовсе не в снегу тонут ноги, а в трясине. Она уже и забыла, каково это — ощущать то, чего наяву нет и точно быть не может. И впрямь забыла про старого друга… Когда же ощущение схлынуло, напротив стоял Мораст. Плавно скользнул навстречу, цапнул кофе и замер там, где был — высокий и жилистый, в каком-то странном длинном пальто мшистого цвета, похожий в нём то ли на болотную цаплю, то ли на поросший мхом жердь. Если, конечно, не тонуть в вязкой топи черных глаз и не улыбаться, как дурочка. — Привет, — запоздало выдавила Ольга, совершенно не удивившись неожиданному появлению. — Извини, что не заходила… — Я не в обиде, сердце моё, — мягко оборвал он. Отпил кофе и сощурился на стакан, подняв его повыше. — Напитки мира людей все диковиннее и диковиннее. Что это за лакомство? — Латте с корицей и имбирём. Рождественский вариант кофе, готовится с молоком и крепким эспрессо… только сердце колотиться заставляет, поэтому я редко его пью, — совсем уж оправдываясь, закончила она. Почему-то в присутствии Мораста она начинала ощущать себя школьницей на экзамене. Тяжело держаться на равных с тем, кто помнит тебя нескладным подростком, прибегавшим плакаться из-за двойки или несчастной любви. — Пряный рождественский кофе? Интересно, сколько в нем от йольского горячего сидра. Человечество стареет, но не меняется… Чудесно. Просто чудесно, — усмехнулся он. В улыбке мелькнули белоснежные острые зубы, и тут же спрятались. — Сидр я не пью, извини. С детства пьяных не люблю. — Сидр со специями почти не пьянит. А пьют его, чтобы гончие великого Хёрна не приняли за жертву и не уволокли под холмы. Жертв всегда оставляли немного подмерзнуть… Морозы тогда были лютыми, не чета нынешним. Ты бы там долго не протянула в своем одеянии, сердце моё, — слегка укорил он. И — подставил локоть, очень галантно, по-джентльменски. — Сегодня тепло. Ещё немного — и снег начнет таять, — возразила Ольга, ощущая себя… Странно. Под ручку надо гулять по старинной мостовой где-нибудь в центре, будучи героиней старинного романа, но никак не по пустырю, по колено в снегу, продираясь через сугробы. Да и окружающий мир на антураж романа похож ровно настолько же, насколько чудовище — на романтического героя. — И все же предлагаю избрать более теплое место. Теперь твой черёд вести. — Тогда… — Ольга задумалась. — За тем домом есть замечательная кофейня. И если мы выберемся из этого снежного завала, то минут через десять будем там… Или секунд, — исправилась она. В воздухе ещё вились поднятые ветром с пустыря снежинки, оседая на пороге приветливо распахнутых дверей кофейни. Несмело повеяло тиной, будто ветер тоже не сразу понял, что произошло. Мораст в ответ на её изумление только хмыкнул и шагнул в тёплое, пахнущее корицей и марципаном помещение. Ольге, все так же цепляющейся за его локоть, пришлось идти следом. …Ветер сегодня дует с окраин — сырой, пахнущий серой. До дома два квартала, но Ольга старательно обходит дворами — иначе придётся встречаться с Сенькой, он со своим приятелем наверняка будет караулить у парадной. Ничего дурного не сделают, конечно, но выслушивать сальные шуточки не хочется до тошноты. Да ещё и после школы, когда тянет нырнуть в кровать и поспать перед тем, как сесть за уроки. Ни в музыкалку, ни в художку сегодня не надо — редкое время, благодатное… — Это кто тут у нас? Ольга, будучи на взводе, обернулась дергано, невротично, чего делать не следовало. Хозяева семнадцатого двора всегда были очень агрессивны — они не любили, когда к ним во владения забредают чужие. Даже Ленка побаивалась ходить по семнадцатому вечером, а уж Ленка-то обладала талантом одним взглядом успокаивать каких угодно хулиганов. А всегда тихая и бесконфликтная Ольга, бегающая от навязчивых ухажеров, вляпалась… — Стой-стой! — её бесцеремонно схватили за руку и грубо развернули за плечи. Схватившего Ольга узнала: старшеклассник из её школы — а вот его приятелей видела впервые. Все с бритыми головами и с полной уверенностью в своем праве кошмарить прохожих. — Ты же с соседнего. Что подружка Шмыглова забыла здесь? Ольга вспыхнула от ярости. Как же Сенька с товарищами вдохновенно врал, раз даже местная братва считает, что у нее, Ольги, с ним что-то есть? — Шмыглову я не подружка! Если у вас какие-то претензии к нему, ему и говорите, — пискнула она, понимая, что вышло очень жалко. — Да ща! — фыркнул старшеклассник, толкая её. Ольга полетела спиной на асфальт, едва успев выставить назад локти, чтобы не приложиться затылком. — В школе не за тобой ли шавкой бегает? А что он скажет, когда мы его бабу отметелим до кровавых соплей, а? — Хлыщ, ну чё так сразу, — произнес кто-то. — Ну ошиблась девочка двором, с кем не бывает. Пусть гонит кошель и будет с неё. — Шмыглова тоже отпустишь на все четыре, да? — процедил Хлыщ и смачно сплюнул под ноги собственному товарищу. — Забыл, как он с его корешами нам стрелу забил, натравил пол-района? У меня железки в ноге до сих пор торчат, снимать только через месяц. — Слышь, ты охренел харкать? — взбеленился его собеседник, угрожающе сжимая кулаки. — Ссыкло ты, а не Хомяк! Ничё ты мне и не сделаешь… Ах ты, сука! — Сам ссыкло, — рыкнул Хомяк; его содранные костяшки наливались кровью; Хлыщ, подвывая, держался за переносицу, остальные глазели на драку, забыв про Ольгу. Аккуратно, так, чтобы Хлыщ не заметил её маневра, она отползла за спины его товарищей, а потом, когда старшеклассник полез к своему приятелю давать сдачи, резко оттолкнулась от асфальта — может, не очень ловко, но главное, что удалось подняться — и припустила бежать. — Э, э, стоять! Пацаны, она линяет! — понеслось вслед. Следом раздался топот, но Ольга уже была почти у выхода из двора — вот уж за что спасибо физруку, так это за принципиальность в сдаче нормативов. Только соображалось на бегу тяжело — страх начисто выметал из головы всякие мысли, лишь лихорадочно билось в висках: домой, домой к спасительному кодовому замку парадной! Да хотя бы в свой двор, там есть своя шпана, тот же Сенька, пусть хоть раз от него будет польза, раз треплется по углам, и плевать на слухи… Если свернуть вот здесь, возле мусорных баков, будет возможность пробежать между домами, там по камышам метров триста, главное на них оторваться — и всё, и она у себя. Проём обнаружился сразу, а вот тропку в камышах найти так и не удалось — пришлось ломиться наугад, невольно снизив скорость. Топот и крики раздавались совсем близко, и Ольга бросилась вперёд что было силы, царапая о жёсткий камыш руки и лицо и изо всех сил надеясь, что не сбилась с пути. По ощущениям, она преодолела уже целый километр, а то и два — разве за домами было такое гигантское поле? Прохожего она не сбила лишь чудом — затормозила пятками, схватившись за его плечо, но зато на ногах удержались оба. Она даже не успела рассмотреть его как следует — выдохнула «извините», тут же сбив дыхание, и понеслась дальше. Сердце клокотало в горле, а поле камышей всё не заканчивалось. Лишь медленно, будто издеваясь, приближались дома впереди. И кой черт дёрнул её завернуть в семнадцатый? Ни в одном из других дворов шпана не нападала на прохожих средь бела дня — устраивали разборки между собой, изредка грабили вместе с бандитами ларьки начинающих бизнесменов, покуривали у парадной и иногда вечером отбирали кошельки у чужаков, но лениво — много ли можно взять у студента или работяги, которому на заводе три месяца получку не платят? Тут уже не на Сеньку злиться надо, а на свою глупость. Сенька-то прилипчивый, но свой… Затормозила Ольга молниеносно, осознав, что этот разбитый диск от колеса возле поросшей мхом коряги она уже пробегала. Ноги тут же утонули в воде по щиколотку — болото, конечно, осушили, но земля всё ещё была мокрой и зыбкой, после дождей будто бы возвращаясь во времена былой своей славы. Она совершенно точно тут пробегала. Жилой квартал всё так же маячил впереди, не приблизившись ни на метр. Зато позади простиралось бескрайнее поле, поросшее камышом, осотом и дягилем. Дягилем? — Попалась, сука! — рявкнули сзади, хватая её за капюшон. Ткань в чужих руках затрещала, Ольгу потянуло назад так резко, что едва не задушило воротом толстовки. Трепыхнувшись, она ударила наугад, угодила во что-то мягкое, но это сработало — противник взвыл. Уж не многострадальный ли нос Хлыща она повредила? Зато другие его товарищи уже её окружили, и такими расслабленными, как во дворе, они больше не выглядели. Разозлила она их своим побегом… — Что, мразь, смирилась? — хмыкнул кто-то. — Пацаны, может, пустить ее по кругу, а? Прикиньте, как Шмыглов охренеет, а? Ольга рванулась, налетела на чьи-то руки и оказалась схвачена поперек туловища. — Помогите! — закричала она что было сил. Если тут ходят люди, то они могут хотя бы милицию вызвать. Правда, времена сейчас дикие, не факт, что милиция вообще приедет, а если приедет, совсем не факт, что не повяжет всех без разбора. — Пожар! — Не дергайся! — злобно прошипели ей в ухо; рот закрыла дурно пахнущая рука. Ольга вцепилась в нее зубами, преодолевая отвращение — тут же затошнило, рот наполнился кровью, но хватка ослабла настолько, что получилось вырваться и броситься наутёк. Хотя куда бежать? Страх ворочался под ложечкой — скользкий, липкий, почти одушевленный — подгоняя вперёд, несмотря на саднящие лёгкие и начинающие спотыкаться ноги. В какой-то момент крики начали затихать вдали, и на миг в душе вспыхнула слабая надежда: может, она ошиблась? Может, преследователи все же решили отпустить ее? Девушка притормозила, огляделась, нашаривая взглядом спасительные многоэтажки на горизонте. И глазам своим не поверила — домов не было! До самого горизонта простиралось бескрайнее поле осоки, на которое уже опускался туман. Скоро он окутает всё до самого залива, и тогда ориентироваться станет совершенно невозможно. Горло сжалось, с жадно хватающих воздух губ сорвался всхлип. Шаг, ещё — ноги тонули в болоте, проваливались в топкой трясине, почуявшей жертву и не желающей отпускать. — Мама… — вырвалось у Ольги. — Помогите, кто-нибудь, прошу… Туман подполз ближе, окутал ноги, поглотив и эти звуки. Уши заложило от нахлынувшей тишины, и неизвестно, что было страшнее: услышать приближающихся преследователей или не слышать их. На миг туман стал таким плотным, что схватил за руки как живой, огладил волосы, скользнул по щеке, обхватил удавкой шею — и опал к ногам, клубясь шагах в трёх, будто кто-то могущественный шикнул на него, как на назойливого кота. Ольга вдруг поняла, что снова может двигаться, сделала шаг — туман пополз от неё, держась на расстоянии вытянутой руки, жадно поглощая и шаги, и чавканье мокрой земли. И это было настолько… Странно, неправильно, что нестерпимо захотелось нарушить безмолвие. — Эй, — наконец, позвала Ольга, почти физически чувствуя в своем голосе отчаяние. И туман откликнулся. — Дитя человеческое, — шепнул он на разные голоса, слившиеся в один. Заклубился у земли, поднялся почти к самому небу, рисуя совершенно дикие картины — три луны над гигантским деревом, огромный зал, увитый ветвями пустой трон, свет через огромный окулус, тысячи рук — сухих, напоминающих сучья кустарников, оскаленные пасти чудовищ… Человек выступил из него совершенно внезапно — высокий, минимум на голову выше долговязого Сеньки, очень бледный, худой и… И узнаваемый. На память Ольга, во всяком случае, не жаловалась. — Извините… — воздух после ожесточенного бега вырывался из лёгких с хрипом. Не кашлять удавалось, но с трудом, связно говорить не удавалось вообще. Хоть бы парни её не нашли — если снова придется драпать, она, пожалуй, далеко не убежит, — Извините, пожалуйста… Я не хотела вас толкать, правда; шпана из семнадцатого, они злы на Сеньку, они думают, будто между нами что-то есть, и собирались… А я убежала… Если я сейчас не попаду домой, мне будет очень плохо… — Дитя человеческое. У тебя кровь, — вдруг изрёк мужчина и качнулся вперёд, будто бы вмиг лишился сил. Ольга бросилась его поддержать, но с ужасом осознала, что не может сдвинуться с места — на этот раз не от усталости. Она честно пыталась отнять руку, когда незнакомец подошёл ближе, коснулся бледными губами раненой ладони — разбила об асфальт, наверное — и… лизнул?! Тут же пришла боль, острая и резкая, и прямо следом — тянущая. Нет, он не слизывал кровь, он открыл рану и пил из неё! В голове помутилось. Во рту почему-то особенно остро ощущался противный железистый привкус от чужой прокушенной руки. К горлу тут же подступила тошнота, но глаза закрыть Ольга не рисковала. — Что… Что вам нужно? — жалко пискнула она. В голове разворачивалась ирреальная, жуткая догадка — вампир? Или сумасшедший? А может, она вообще мирно спит у себя дома? Вот только руку щипало по-настоящему, и сердце выпрыгивало из груди совсем как после тяжёлого кросса, и туман, увивавшийся у ног, тоже казался настоящим… И мужчина перед ней скорее походил на вампира, чем на сумасшедшего. — Ты дрожишь, — отозвался собеседник, всё так же держа её за руку и глядя исподлобья. Нет, подобного взгляда не бывает у людей, совершено точно не бывает. — Я чую на тебе кровь тех, кто шёл с тобой. Что связывает тебя с ними? Ладонь его была ледяной, но постепенно теплела, согреваясь. Капли из раскрытой раны стекали алыми ручейками по белой коже, но пить кровь Ольги он, похоже, больше не собирался. Холод касания, как якорь, удерживал взбудораженное сознание в условном спокойствии, наверное, поэтому Ольга могла мыслить связно. — Ничего. Они гонятся за мной с самого семнадцатого… двор на самом краю района, — исправилась она, сообразив, что древние вампиры, живущие на питерских пустырях, могут не знать номеров дворов. — Они тоже потерялись, да? Где они? — Они здесь. Ольга обернулась, опасаясь услышать топот ног или крики… и вздрогнула, невольно отпрянув назад, навстречу незнакомцу. Все пятеро преследователей были в десяти шагах от них — они замерли, застыли в тумане в жутких изломанных позах, будто кто-то поставил видеомагнитофон на паузу. Глаза их, расширенные в страхе, всё ещё двигались; кровь из распухшего носа Хлыща капала на майку, но стереть её он не мог. Видеть их — крепких парней, не чета восьмиклашке — такими беспомощными, было странно, дико… И страшно. — Вы чародей? Вампир? — шепнула Ольга и наконец-то обратила внимание на спутника. Чёрные глаза оказались совсем близко, в их вязкой глубине метались, тонули зелёные болотные огни. — Лорд Мораст, хозяин этого болота, — криво, очень горько ухмыльнулся мужчина и одним движением отступил назад, отвесив чопорный, старомодный поклон. — Неблагое порождение народа ши… Сдавленный всхлип за спиной заставил Ольгу вновь обернуться. Один из застывших в тумане парней — вроде бы Хомяк — начал медленно, будто в замедленной съёмке, оседать на землю, меняясь в считанные секунды. Залегли под глазами синие тени, иссохло, заостряясь, лицо, побледнело, пока не стало цветом как мел, съёжилось тучное тело… Это выглядело ужасно, это до боли напоминало кошмар, только Ольга уже совершенно точно знала, что не спит. — Меня тоже съедите? — одеревеневшими губами спросила она. — Нет, тебя я уже пробовал, — лорд Мораст обошел её, едва мазнув плечом, склонил голову на бок по-птичьи и пальцем подманил к себе второго парня. Тот дрожал, как осиновый лист, расширенными от ужаса глазами глядя на нависающего над ним мужчину. Даже попятиться попытался, но туман тут же окутал его, пригвоздив к месту, лишая возможности двигаться. Мышь и кот… Было в этом зрелище что-то завораживающее, не позволявшее ни вмешаться в происходящее, ни отвернуться. Да и — что греха таить — смотреть на мучения обидчиков было весьма приятно. Ужаснувшись собственной мысли, Ольга всё же моргнула и зажмурилась. — И как я вам? — Как вежливое дитя, которое извиняется, когда сбивает прохожих, даже если очень спешит. Не стыдись своих чувств, девочка: в моё время некоторые люди приводили неблагим фэйри жертв, намеренно заводили их в болота или в снежные горы, где сами знали тайные тропы, и бросали их умирать. Таких проводников фэйри не трогали, сделки — дело чести для моего народа… Да и не такая уж ты вкусная, чтобы пить тебя так, как этих недостойных — залпом. — Но я не хотела им смерти! — резко возразила Ольга. Лорд Мораст обернулся медленно, сыто, вскользь лишая сил третью жертву. Менялся он на глазах — выпрямлялись плечи, будто за спиной вырастали крылья, бумажная кожа теплела на вид, глаза блестели, как бывает от восторга или удовольствия. Алые — кровавые, влажные, будто накрашенные помадой губы распахнулись в усмешке. — Хотела, девочка. Но кто тебя за это осудит? Мерзавцы заслуживают наказания, но не всегда его получают — так не стоит ли их наказать, если представится возможность? …Цедя второй стакан кофе, Ольга украдкой поглядывала на Мораста, неспешно разрезающего круассан на крошечные кусочки. Он ведь и не изменился совсем за пятнадцать лет, разве что в человеческом мире с тех пор бывал чаще. Пока Ольга училась в школе или в университете, он часто сопровождал её вечерами, совершенно ненавязчиво, почти как тень, не отвлекая — да и странно ожидать от чудовища пустой болтовни. Зато как-то незаметно оказалось, что он научился выбирать одежду на распродажах, полюбил сладкий кофе, круассаны и пончики, завёл любимых писателей и фильмы, и удивить его с каждым разом становилось все сложнее. Правда, старомодность манер всё так же проявлялась в мелочах. Есть круассан ножом и вилкой, восхитительно! Жаль только, что человеческая еда не может утолить жажду крови… — Что-то случилось, сердце моё? Осознав, что уже минуту пялится на его бледные, бескровные губы, и то, как это выглядит со стороны, она залилась краской. Снисходительно-старомодное «сердце моё» вдруг приобрело странный интимный оттенок, заставивший пульс зачастить. — Ты давно не был в мире людей, да? — начала Ольга издалека, так и не решившись задать вопрос про голод в лоб. Хотя это было очевидно и так — слишком обессиленным Мораст выглядел. Не так, как в первую встречу, но все же… Он улыбнулся в ответ на её беспокойство, глядя исподлобья своим черным, дурманным взглядом, и опять возникло ощущение, что пройдена какая-то незримая черта. — Я долго спал. — Неужели у ши есть потребность во сне? — вырвалось у Ольги. — Вовсе нет — но это способ скоротать время. И дождаться, пока тебе разбудит какая-нибудь добрая дева или гораздо менее добрый рыцарь с мечом наголо. Но если ты переживаешь, что я стесняюсь выйти в город и найти себе жертву, то совершенно напрасно. Я не из тех, кто умирает от голода из принципа, — хмыкнул Мораст, доедая круассан с самым интеллигентным видом. — Лучше расскажи, что тревожит тебя. Ольга устыдилась своих мыслей, вспомнив, с кем именно говорит. Сама же решила, что не хочет знать ничего о его жертвах. Ещё бы взялась решать вопросы пропитания чудовища… профессиональная воспитательская деформация, что ли? Рассказывая о событиях последних месяцев, она почти забылась — за насыщенную неделю те уже будто перестали принадлежать ей, сменившись другими, гораздо более актуальными. Тяжёлая простуда в начале зимы, бывший поклонник Ленки, бросавший в ящик записки с угрозами, птица, скорая, звонок, спор с директрисой — так приземленно и так глупо… Почему она не ограничилась лаконичным «проблемы на работе»? Может быть, потому что такая формулировка звучала ещё глупее для потустороннего существа? — Извини, я говорю о каких-то глупостях, — пристыженно закончила она. — Самой совестно. — Если ты приходишь ко мне специально, чтобы это обсудить, значит, это тебя действительно терзает, — пожал плечами Мораст. Ольга почему-то ощутила себя оскорблённой. — Ты так говоришь, будто я хожу к тебе только затем, чтобы жаловаться и страдать. — Ни в коем случае, сердце моё. Ты ещё и диковинные напитки приносишь. А за них я готов стерпеть многое. Она обиженно фыркнула. Подумаешь! Могла бы вообще не приходить. Проблема лишь в одном: не приходить было выше её сил. Слишком приятной была вседозволенность, которую давало одно его присутствие — пожелать смерти врагам, злиться от всей души, выругаться, пожаловаться… Мораст не одёрнет и не скажет, что так говорить нельзя, а желать ближнему плохого — верный способ заработать путевку в ад. На такую вседозволенность очень легко подсесть, как на наркотик, и очень сложно от неё отказаться, особенно если ты по жизни хорошая девочка, которая ни хама поставить на место не может, ни начальству возразить — пока терпение окончательно не иссякнет. Заснеженный парк — его отстроили совсем недавно, с новомодными арт-обьектами и спортивными площадками — сейчас выглядел очень голым и пустым. Деревьев новый проект оставлял совсем немного, ровно столько, чтобы на картах парк носил свой гордый титул. В зимнее время здесь не было ни культуристов с их ежеутренними занятиями на турниках, ни самокатчиков с велосипедистами, которые катались где угодно, только не на велодорожках, ни облепивших игровые площадки детей, бесконечно карабкающихся, катающихся и ползающих. Ольга краем глаза отметила нескольких ребятишек, лепящих снеговика из подтаявшей снежной массы. Их пасли державшиеся чуть в отдалении мамы, болтающие друг с дружкой или листающие соцсети в телефонах. — Мам, мам, хочу! — раздался визг, от которого подскочили не только мамочки, но и воспитатель со стажем. Маргарита Мастерова неслась в сторону недолепленного снеговика как маленький бронепоезд, пущенный партизанами под откос. На шее у неё вместо шарфа красовался ортопедический воротник, но ни на скорость, ни на громкость крика он, похоже, не влиял. Следом бежала Мастерова-старшая, но куда ей до подвижного ребёнка! Ольга, не иначе как по воспитательской привычке, бросилась наперерез, и тоже не преуспела. Их разделяло метров десять, а Маргарита твердо взяла цель на снеговика — проще было остановить автомобиль. Дети вокруг снеговика притихли — кто-то даже зажмурился, пережидая атаку «автомобиля». Снег вздыбился волной, хватая Маргариту за ноги — та по инерции пролетела несколько метров вперёд, прежде чем плюхнуться на снежную подушку, заливаясь весёлым смехом. Весело здесь было только ей одной: причитая, мама побежала к ней, но Ольга, похолодевшая внутри, оказалась у цели быстрее. — Рита, нельзя так бегать! — рявкнула она. — Ты болеешь! — Ольгаалесевна! — провозгласила Маргарита. И полезла обниматься. — Рита, ну правда, будь осторожнее, — почти умоляюще пробормотала Ольга, гладя девочку по спине. В душе боролись друг с другом противоречивые чувства: гнев, жалость, и даже немного смущение. Всё же лезущие обниматься дети — явление, лечащее душу и усмиряющее гнев. В такие моменты осознаешь, что любишь детей, несмотря на их капризы, гиперактивность и пробелы в воспитании. Пока они не зальют компотом твой телефон на твоём же столе, само собой. — Марго, Маргариточка, ты как? — подлетела мама, невежливо вырвав дочь из рук Ольги. Шапка у неё съехала на затылок, и растрепанные волосы лезли в глаза, а взгляд был совершенно диким. — А вы что здесь забыли?! — Преследовала вас, что ещё-то? — Зачем? — так строго вопросила мама, что в первый момент Ольга поперхнулась, не поверив в услышанное. — Вы что, серьезно? Я просто гуляла. — Рядом с моей дочерью?! Вам разве ваше начальство не сказало держаться подальше от неё? Ольга открыла рот, но тут же его захлопнула. Воспитатель? Подальше? От воспитанника? Это звучало настолько абсурдно — даже абсурднее, чем вера в преследование со стороны неудачно пошутившего педагога — что она сначала фыркнула, а потом заржала в голос. — Да пошла ты! — рявкнула оппонентка, вскакивая на ноги. — Маргариточка из-за тебя и упала, я сама видела! Ведьма! Чтоб ты сдохла! — Вы бы хоть при ребёнке не позорились, — выдавила Ольга, не в силах перестать хохотать. Истеричное, что ли… — А что, не так? То она просто за птицей повернулась совершенно случайно, то на ровном месте упала, тоже случайно… У меня бабка ведьмой была, меня этими «случайностями» не проведешь. Так вот знайте, всё вам отольется! Все Маргаритины слезы! — И вам до свидания. Удивительно, но мама таки удалилась, волоча Маргариту в кильватере и бормоча что-то явно нелицеприятное. Холодная вежливость всё же творит чудеса, права была матушка — хоть в чём-то, да права. С дурным знаком не угадала, конечно, но неприятности голубь таки принес… Присутствие Мораста за спиной Ольга скорее угадала, чем ощутила или услышала — не скрипнул снег от звука шагов, не почудилось теплое дыхание. Холодный и безжизненный, как сама зима… — Интересно, в какой момент у внешне адекватных людей начинает ехать крыша? — поинтересовалась она в воздух. — Необразованные крестьяне всегда видят колдовство там, где его нет. А там, где есть, в упор замечать не желают. Волна теплого ветра окутала и так же быстро схлынула, оставив ощущение зябкости. Тут же заледеневшие ноги начало колоть сотней иголочек — только тогда Ольга заметила, что всё ещё сидит на снегу, а джинсы стали холодными и неприятными на ощупь. Поспешно вскочив на ноги, она попрыгала на месте, разгоняя кровь. Согреться не получилось, зато гнев наконец-то удалось облечь в слова. — Ведьма, значит, — процедила она, глядя вслед Мастеровым. — Сама бы лучше за своей Маргариточкой следила, клуша. Бабка у нее ведьмой была, тоже мне! Совсем спятила. — Это и была причина твоих неурядиц, сердце моё? — поинтересовался Мораст из-за её плеча. — Ты вся дрожишь после встречи с нею. — Ага. И, кажется, эта причина видела твое колдовство, но подумала почему-то на меня. И ведь она так уверенно говорила, что я даже на миг поверила, будто своими руками наворожила Ритке подножку. Если она таким же тоном пела директрисе, то неудивительно, что та предпочла не спорить, а обвинить меня… Даже про «дорогих коллег» забыла, и про «педагогическое братство», — со злостью передразнила Ольга, вспомнив воркование Нины Васильевны в чате школы. — Бедная, бедная девочка, — шепнули над ухом. Пальцы с длинными, заостренными, больше похожими на когти ногтями спустились по щеке — прохладные, до мурашек приятные раскрасневшейся от ярости коже. — Как бы мне хотелось вырвать сердца всем гнилым смертным, которые посмели причинить тебе боль … только они черны, как сажа, и горьки, как анчарный сок. — Мастеровой я бы сама с удовольствием вырвала сердце. И ей же скормила. Ольга зажмурилась до мушек перед глазами, сдерживая бессильную ярость. Мягкий голос внутри, так похожий на голос Мораста, шептал, что её останавливает только страх, как и всех людей, и надо лишь отбросить его в сторону, будто ненужное одеяло — только тогда будешь свободной по-настоящему. Мягкий голос снаружи рассмеялся и прошелестел, сливаясь с ветром: — Эта идея мне нравится даже больше. … Вермишелевый суп никак не хотел закипать. Наталья пробовала его уже в четвёртый раз, но он по-прежнему оставался прохладным и противным. Из большой комнаты раздавался рев болельщиков — Кирилл опять гонял мяч в новой спортивной игре. Оттуда же периодически раздавались крики и топот: судя по звукам, дети то ли танцевали, то ли тоже играли в какой-то свой футбол. Подавив раздражение на мужа — кого просила следить за маленькими?! — Наталья вернулась к супу, прибавив газ на максимум: быстрее закипит — быстрее удастся загнать домочадцев за стол. Может, хоть так притихнут? В комнате снова что-то упало; следом раздался детский плач. Костеря Кирилла на все лады, Наталья краем глаза глянула в сторону супа — успеет ли сбегать? — и молнией помчалась в гостиную. — Глебушка! Маргарита! — рявкнула она. — Просила же посидеть сми…рно… Комнату заполнял туман — едкий, пахнущий серой и сыростью. Он вился у пола, затапливая квартиру по самые колени, он плакал — на разные голоса, детские, мужские и женские. Он внушал иррациональный ужас, от которого Наталье хотелось бежать без оглядки, но ноги будто приросли к полу — оставалось только наблюдать, как он подползает ближе, карабкается, ложится на плечи… — Что… Что за… — только и смогла выдавить она. Сердце сжалось от страха: где дети?! Они же играли тут, на ковре! Крик раздался прямо над ухом, заставив дернуться, только это уже было невозможно. Её держал на месте совсем не туман — а когтистая, холодная, синеватая рука. — Вот так, милочка, — шепнули в ухо. — А теперь мы устроим ужин, верно? Только ты, я и твое испорченное сердце… …Кирилл на своем стуле отмер, ошалело хлопая глазами; на мониторе мяч залетел в его ворота, и болельщики взвыли. Дети бесились на диване, используя его в качестве батута и раззадоривая себя радостными криками. — Наташка, да утихомирь их уже! Не видишь, я занят? — заорал Кирилл в сторону кухни, туда, где давно уже выкипал на плите вермишелевый суп. Да где жену носит? Сложно, что ли, детей успокоить? И на ком его угораздило жениться… Права была мама, надо было делать предложение Ирке.