что-то, что легко утерять

Его руки облепляла кровь. Рукоять клинка никогда так ещё не чувствовалась продолжением его руки, будто в сущности соединившись с кожей ладоней. Смотрел он устало, но ничуть это не сказывалось на интенсивности ощущаемого им раздражения и отвращения. Последнее, возможно, предназначалось не мертвым лицам отсеченных голов, а отвратительно сковывающему ощущению засыхающей крови на его лице, шеи и руках, неприятно стягивающей кожу. Но Кахаку мог только предполагать, стоя в плешинах общей картины, созданной его руками, трупов. Глаза были сужены, кровь стягивала кожу даже вокруг глаз – ему стоило бы утереть ее, привести себя в приемлемый вид перед тем, как вернуться домой. Он ясно понимал, что был рождён для и воспитывался одной единственной целью. Он винил себя за нынешнюю репутацию стражей как за свою беспомощность, но уловив взгляд желтых радужек на него снизошло облегчение. Цель и желание, которое столь долго – до момента этой встречи – были лишь призрачной дымкой, как и его будущее, возымели плоть. Он неотрывно смотрел в чужие глаза, удерживая взгляд дольше, принятого этичными нормами, выжигая на чужом лице клеймо. Желание вмиг блеснуло в разуме, сойдя с периферии. Неудивительно то, что новые знакомства Фуши не ладились. В месте, куда прибывало существо, с малой и разрозненной, но интенсивностью, пропадали люди. В общем это было не так заметно, но люди были суеверны и боязливы, потому не бросаться в глаза это не могло. В другом случае, на удачу преемника, знакомства изживали себя быстро с подачи самого Бессмертного, стремившегося держаться дистанции и долго не задерживаться на одном месте, тогда особые усилия Кахаку приходилось прикладывать только в специфических ситуациях. Это упрощало работу, берегло его рассудок и лишние невинные жизни. Служителей церкви, которым просто не повезло в этой жизни разделить идеологию, признававшую Бессмертного ересью, и встретить его на своём жизненном пути, он убивал быстро, холодно, стараясь не причинять лишних страданий. Несколько случайных совпадений приводят к трагическому концу и небрежно сваленной куче безымянных, для жизни и истории, тел, головы которых спустя сутки обернутся вдыхаемым пеплом и сажей. Только приближенные к шестому главе, заслужившие особое, но не абсолютное доверие, поклявшиеся на крови и плоти идеологические фанатики, занимались столь грязной и греховной работой в удовольствие. Убийство – средство решения, а не удовлетворения. У Кахаку это могло вызвать чувство омерзения и беспокойства, если бы вопрос их надёжности не стоял в приоритете. Это была неблагодарная и гнусная работа, пеленатая верой в великую цель. И только Кахаку не боялся не прикрывать уродливое лицо этого младенца, смотря на свое отражение в зеркало. Принятие уродства – путь к его искоренению, самосовершенствованию. Ему только предстояло стать достойным рук Бессмертного. Он не дичился насилия – то было, в какой-то мере, предопределено его природой и родом его деятельности. Животной жестокости он не боялся, но рационально старался избегать; все же с расцветом старого, вживленного, вожделения расцветал и его цинизм. Казалось, чем дольше он вглядывается в жёлтые радужки, тем больше в них растворяется его человечность.

***

Большей изощренности от него требовало даже не противостояние с Церковью, а то, каким образом прятать от Бессмертного свои руки по плечи в крови, когда он, в будущем, будет утопать в ней с головой. Путешествие Бессмертного по миру оставляло кровавый шлейф, видимый только Кахаку самому и особо приближенным последователям, подающих ткани, чтобы сперва очистить лицо и руки от крови. Его не терзали муки совести, его положение было ничтожным. Что для него чужие жизни, когда в своей важна лишь одна? Его предшественники, судя по дневникам и архивам, не гнушались и более зверских преступлений. С чем сравнится то, что он просто эффективно выполняет свои обязанности? Ха-ха, верно, ни с чем. Но это не то, о чем должен знать Бессмертный. Тот не был наивен и слеп, но в отношении людей он держался веры в лучшее и гуманистических принципов. Для Кахаку это было, как и мораль некогда, знакомо, но понималось смутно. Бескорыстное милосердие и сострадание рассеивалось вместе с прахом сжигаемых тел и утекая кровью тех, кто посчитал себя вправе приблизиться к Бессмертному. Иногда он представлял, какие страдания мог бы переживать, не лишись он человеческого, исполняя их общую волю. Его не мучила совесть – и он улыбался этому с облегчением.

***

Кахаку часто ловил себя на мысли, очищая клинок, что сталь с его рук сможет впитать кровь несчетных убитых им людей и принять темно-красный, в соответствии, оттенок. Тогда бы он, в кульминационный момент, преподнёс его в дар Фуши как реликвию рода Хаясэ, вероятно, со смиренно-счастливой улыбкой на лице. Если анализировать, то Кахаку понимает природу своего отвращения к Церкви: ведь, по сути, не так уж – он и они – различны. Человеческой сущностью заложен страх перед неизвестным, перед тем, что невозможно постичь. Тогда как должно поступать? В двух вариациях выбора, аналоговое схеме «бей или беги» – в стремлении либо уничтожить, либо подчинить и подавить. Они, за невозможностью второго, избирают первое, он же — второе. У них одна суть, отражающая едва различимые силуэты в лужах крови, но цели различны. И он, занося клинок, ставит себя превыше них.