обрывки

Февраль — это зыбкое, холодное время, когда забытые печали и скрытые неуверенности прорастают зернами слез и истерик. Как первые подснежники распускаются под снежными одеялами, так и подавленные эмоции пробиваются сквозь фасад твердости и решительности. . «Тебя никто никогда не любил, и это заметно по тому, как ты отчаянно избегаешь прикосновений, думая, что не заслуживаешь тепло. Ты чувствуешь родство с бродячими котами и собаками, потому что и тебя, и замерзших, изголодавшихся зверей, тоже однажды бросили. Тебе сложно, и я тому виновник, сторонний наблюдатель собственной жизни, кинокритик боли, через которую проходит твое тело. Ты не нуждаешься в помощи, поскольку знаешь, что можешь спасти себя сама, если постараешься, просто не хочешь. О чем ты мечтаешь, когда ложишься спать, какие нежные изображения ты вырисовываешь, когда наконец закрываешь глаза? Ты так много работаешь, Пташка, на общественное благо, что перестала ощущать себя, как отдельную личность. Тебе кажется, что ты лишь орудие для достижения цели, и тебе нравится это предназначение. Ты не хочешь, но продолжаешь существовать, чтобы спасти кого-нибудь другого от собственной участи. Это забавно, что ты решила помочь именно мне, ведь это неблагодарный труд. Я злой, полный ненависти на мир и, что хуже, на себя. Заботиться обо мне — это горький труд. Тебе не захочется пачкать руки о меня. Я разочарую тебя и заставлю плакать, напугаю и расстрою. Это выйдет случайно, потому что я бессердечный ублюдок. Поверь, я не хочу причинять тебе боль. Я не лукавлю. Я бы хотел попробовать спасти тебя. Держать тебя за руку, обнимать. Оберегать, защищать, охранять, заступаться. Покровительствовать тебе. Любить.» . Она рассеяно читает рекламный буклет, мыслями витая где-то далеко, потому что уже третью минуту не переворачивает страницу. Он немного удивлен, что она вообще умеет читать. Он вздыхает, поднимается на ноги и подходит к книжной стопке, которую вынес из библиотеки вчера. Выбирает «Моби Дик» и осторожно опускается на диван. Перо вздрагивает, но не отодвигается. Он аккуратно забирает буклет из её рук и прежде, чем она успевает что-то сказать, переплетает их пальцы. Открывает книгу, располагая обложку у себя на коленях, и принимается читать вслух. Она засыпает в какой-то момент, придвигаясь к нему поближе. Пташка беспокойно дремлет, положив голову ему на плечо. . — Ты удивительно молчалива, верно? Никогда не слышал от тебя больше двух слов за один раз. Это крайне угнетает. — Почему? — Мне нравится, как ты звучишь. Тебя научили держать язык за зубами и говорить только тогда, когда к тебе обращаются, но со мной тебе не нужно боятся. Я хочу, чтобы ты разговаривала. Рассказывала, как прошел день. Вела светские беседы, шутила нелепые шутки… Говори побольше, когда ты со мной, даже если ты просто озвучиваешь собственные мысли вслух. Пожалуйста. — Райан говорит, что я недостаточно умна, чтобы обладать привилегией общения. Мне кажется, что Дженни и братья тоже так думают. — Это неправда, Птичка! Тебя не должно волновать постороннее мнение, иначе ты растеряешь себя. Когда ты в последний раз называла собственное имя? Ты еще не забыла, как тебя зовут? — Эмили. — Что за идиотизм, я знал тебя уже месяц, но звал тебя по кличке, словно ты карманная собачка! И ты никогда не поправляла меня, Эмили. Ты человек, а не вещь! Неужели тебе нравится, когда тебя называют «Перо»? — Нет, но я не имею ничего против того, когда ты зовешь меня «Птичка». Мне это по душе. — Я в общем тебе нравлюсь, мне это давно известно. Вот, так-то лучше, улыбайся! — Ты единственный, кто смешит меня. Или кто разговаривает со мной о чем-то кроме «принеси-подай-забери-уйди». — Это прискорбно. Мне жаль, Эмили. Ты заслуживаешь лучшего, чем Райан, Дженни и братья Файрвуд. — Ничего страшного. У меня есть ты, но это так странно. Я до смерти боялась тебя, когда ты только пришел в Дом. Я и Райан охотились за тобой, он рассказывал, какой ты ужасный и опасный, а я верила. Хотя оказалось, что ты понимающий и заботливый, а не страшный и жестокий. — Ох, и что? Я совсем не пугаю тебя? Я практически разочарован. Знаешь, я получил уродливый шрам на поллица не просто так, а чтобы устрашать! Чтобы на меня смотрели и думали, что со мной лучше не связываться; только обходить седьмыми дорогами и не попадаться на глаза. — Нет, Мэтт, ни ты, ни шрам не вызывают у меня испуг. — Я уже говорил, что меня забавляет то, что у тебя отсутствует инстинкт самосохранения? Я скажу так: я никогда не причину вред ни тебе, ни тем, кого ты любишь. Я буду защищать тебя, как и обещал, но… есть кое-что, о чем я хочу, чтобы ты пораскинула мозгами. Райан, практически двухметровая скала мышц, боится меня. Он строил глупые ловушки, не желая вступать со мной в открытый бой. Мальчик Джон всеми силами пытался не допустить того, чтобы я вернулся в Дом. Дженни и братья говорят обо мне, только шепчась, словно я страшная легенда или ночной кошмар. Я действительно злой, жестокий и опасный. Ты должна понять это, хорошо? Чтобы не разочароваться. Я не хороший человек. — Ты добр и нежен со мной. Для меня этого достаточно. — Мне так повезло, что у тебя такие низкие стандарты, Птичка. . Тишина никогда не должна браться за основу отношений. Молчание, как признак скрытности. И случается трагедия. /// — Ты и Мэтт состояли в… удивительно странных отношениях, Перо, — аккуратно произносит Джим. Он бережно подбирает слова, но промахивается — тяжелая пощёчина ударяет Эмили наотмашь. Она вздрагивает и пальцами впивается в остывший корпус печи. — Мэтт пытался сжечь собственный дневник. Думаю, ты должна взглянуть на то, что удалось спасти. Живой мертвец, сливающийся в белоснежной поверхностью простыней, остается неподвижен в миг, когда Дом взрывает ужасный секрет. — Мне кажется, он пытался уничтожить дневник не для того, чтобы что-то скрыть… А для того, чтобы не скомпрометировать тебя, — продолжает доктор, протягивая полусгоревшую тетрадь. Он подхватывает Эмили за локоть, когда та бледнеет. — Ты как? — Ты читал… дневник? — хрипло, через короткий рык, спрашивает Перо. Горло пересыхает и слова режут слух собственной сухой безнадёжностью. — Только просмотрел, но мне было достаточно, — пожимает плечами Джим. Он равнодушен, спокоен и не высказывает гадливой неприязни. Доктор удивительно всепрощающий человек. — Я никому не расскажу. — Спасибо, — выдыхает Эмили за мгновение до того, как разрыдаться. Тяжесть волнения, месяцами лежавшая на плечах, внезапно становится непосильна. Она пронзительно всхлипывает и прижимает тетрадь, покрытую золой, к груди. — Спасибо, Джим. Ты не обязан помогать мне. — Нет, — качает головой доктор. Он осторожно касается руки Эмили. — Ты можешь доверять мне. /// Зимний сад встречает тяжелой, гнетущей влажностью. Что-то звериное прячется в острых тенях экзотических растений. /// Джим уходит спать и Эмили остается дежурить — проходить испытания, когда сквозняк захлопывает дверь, и сторожить тлеющие дыхание, порой пронзающие грудь Стабле, утянутую бурыми бинтами. Эмили держит чудовищную тварь, пропитанную проклятой смертью, за руку, и осторожно считает пульс. Она так и засыпает, положив голову на холодную, едва теплеющую ладонь. Если кто-то зайдет в зимний сад, будет плохо, но Перо уже все равно. Она готова прокричать отчаянную истину до самых потолочных чердачных балок. /// Из бумаг, покрытых золой, выпадает свернутый листок. Эмили, ужасаясь, закрывает рот окровавленными, дрожащими пальцами. Черт, черт, черт, черт! Она впервые ощущает, какими настоящими были те «удивительно странные отношения». Мэтт сохранил дурную любовную записку и засушил цветок, который она оставила после одной из первых встреч. «Пришло тепло и под сугробами открылись подснежники. Жаль, что ты не можешь выйти во двор и взглянуть, как робко оживает природа. Я принесла тебе фрагмент весенних дней». /// — Ты убила меня, — качает головой Исами. Китаянка холодно смотрит в окно. — Почему я должна тебе помогать? — Потому что ты жива сейчас, — тихо и четко произносит Перо. Она играется с кубиками, рассыпанными на кровати в детской. — У тебя нет никаких доказательств, что временная линия, где я убила тебя и Дженни за маленькую аптечку, существовала. Тебе никто не поверит, Тэн. — Да, возможно, — женщина оборачивается и кивает. Она приняла решение и холодная злость сошла с фарфоровой глади губ. Исами расправляет плечи. — Только позволь задать единственный вопрос: почему? Почему я? — Мне действительно был нужен аспирин, — равнодушно пожимает плечами Эмили. Она врет и не собирается исправляться. — Ну так что, приступим? /// Девушка просыпается от того, что сквозняк захлопывает двери. Она лениво, зевая, проходит испытание и, когда таймер победно пищит, снова опускается на пол. Сон больше не лезет в глаза. Эмили слепо листает обуглившийся дневник. /// «Девушку, которая оставляла мне книги, оказывается, зовут не «принеси-подай», а Эмили. Удивительно». «Алиса или спит, или истерично плачет — так или иначе, не помогает следить за мониторами. Мигающий калейдоскоп изображений слепит. Глаза постоянно болят. Сегодня, чтобы не уснуть, развлекал себя тем, что гонял Дженни по гостиной в поисках несуществующей статуэтки. Пришла Эмили и нашла фигурку, которую я выдумал, в считанные мгновения». /// Большими буквами, прорезая бумагу от давления ручки. Одно короткое, но жирное, злое слово написано поверх других, размытые очертания которых угадываются следами чернил. «ЧЕРТ» перекрывает «Рассмешил Эмили в обед. Кажется, сегодня больше не чем похвастаться. Это куда скучнее, чем я боялся». Мелкие тонкие значки, собирающиеся в отчаянное признание: «Я надеялся отомстить, украсть миллион-другой и, может быть, убить нескольких весьма конкретных людей. Влюблённость портит мне план». /// Качаясь на качелях, скрытыми от посторонних глаз и камер пожелтевшими ветвями, Эмили различает размытую тень. Встреча, которая изменит смысл существования в запертых стенах, вспыхивает в полночь, когда часовая башня завершает последний удар. Это Мэтт Стабле, собственной персоной. Ненависть порой принимает уродливые очертания, особенно, если успела забыться и остыть. /// «Безумие, чертово безумие», зачеркнуто, «Это была ошибка», перечеркнуто», «Я совершил промах», замазано, «Я устал притворяться. Я поцеловал Пташку и она поцеловала меня в ответ, и это было самое правильное, что случилось со мной». «Впрочем она… она наверняка ненормальная, сумасшедшая, безумная, потому что я лишил Дом, за которой она так борется, возможности освободиться, и Перо, Птичка, — что за дурацкие собачьи клички, — Эмили обязана меня ненавидеть, а не… Это глупость. Может, Эмили удачно совмещает ненависть и то, во что я стремлюсь не верить. Многозадачность — это удивительно полезное качество». /// «Пожелал вслух, задумавшись, доброе утро Эмили. Джон скривился, словно съел соленных гвоздей. Если бы он знал, что случится через несколько часов — что Эмили вынудит меня прервать круг русской рулетки и передать заряженный смертью пистолет Дженни… Может быть, он что-то, да понял бы. Впрочем, это же Джон. Он тупой, как пробка. Возьми я Эмили за руку у него на глазах, он бы и дальше продолжил причитать, какой несчастный сирота». /// В гостиной человек сорок, но в русскую рулетку играют лишь шесть — Мэтт сам назвал их имена, заставив выйти в центр опустевшего без мебели помещения. В барабане кольта всего одна пуля. Один шанс из шести, что мозги Пёрышко, — последней, кто встала в круг, — украсят окружающих мишурой гирлянд. Один очень заманчивый шанс из шести и Мэтт надеется, что именно так все и случится. Пистолет движется из рук в руки и пока лишь — одни осечки. Троим уже повезло, — Джим, Джон и Джек радостно выдыхают, а вот Джейн, безымянная последовательница и Перо мучительно бледнеют в ожидании запятой в тексте их приговора. Перо и Уоллис — шестая и пятая. Один шанс из двух, что Перо умрет. Пожалуйста. Мэтт же не просит многого. Только смерть одной дурочки. Он весь год был хорошим мальчиком. Он не сможет иначе избавиться от влюбленного наваждения. Джейн не может взвести курок самостоятельно — и Перо буквально вырывает пистолет из её дрожащих рук. Механизм старый и плохо работает: пташке самой едва хватает сил, но спустя две попытки и один должно быть до крови прищемлённый палец, она отдает кольт обратно лучшей подружке. И пока Уоллис вдавливает спусковой крючок, Перо нянчит мизинец. Джейн выходит из круга живой. Ох, вот оно как. В барабане на шесть пуль смертей всего одна. И уже было ровно пять осечек. Один шанс из одного, что Перо прострелит себе голову насквозь. Один шанс из одного, что пуля обратиться на розу и упадет на высокий ворс ковра. Один шанс из одного, что пуля пронесется насквозь сквозь другую голову. Мэтт устал быть напуганным собственными чувствами. Он думает, что заслуживает счастья — в отличие от всех, собравшихся в узкой душной комнатке. В конце концов, у Джона и Дженни уже была возможность для долго и счастливо, и они… «просто проебались», — думает мужчина. Мэтт придвигает микрофон поближе. — Перо, — зовёт он. Она приставляет кольт к голове и оглядывается к камере. Он ощущает холод метала всем телом. — Передай пистолет Джейн.