обрывки

боль, которую тебе причинит соулмейт, вместо синяка обернется сиренью. вместо пореза — розой. вместо садины — вереском. все остальное же вторая половинка заберёт себе. … Перо привычно опускает ладонь на шипы дверной ручки, но впервые не ощущает едкой, всегда неожиданной боли, к которой нельзя было привыкнуть. Вместо порезов на коже зигзагами пробегают зелёные ростки полыни. По непонятным причинам Мэтт заливает клавиатуру кровью. … Перо знает, что будет наказана — она терпеливо ждёт, когда мушкет уже наконец-то прострелит ей плечо, чтобы уже идти дальше, забыв об очередной мелкой провинности, что не прощается новой властью. Пуля выходит из тела цветком ромашки, не привнеся никакой боли. По ту сторону камеры вдруг доносится ругань и сдавленные крики. … Перо считает, что на войне хороши любые методы воздействия, а потому без зазрения совести поджигает вентиляционную трубу, что соединяет дом с логовом. Мэтт несколько часов подряд кашляет лепестками тюльпанов. Перо задыхается дымом до самого утра. … Девятая симфония на полную катушку совсем не даёт спать — и нервная система не выдерживает: Перо плачет жемчугом, свернувшись в кровати клубком разбитых змей. Мэтт слепнет, пока из наушников, — он на ощупь даже не может переключить комнату, — не исчезают всхлипы, сменяясь тихим дыханием беспокойно спящей. … Мэтт крутит в руках терновый цвет. Растение выглядит точь в точь как цветок вишни, черешни, яблони, персика и даже сакуры. Единственное отличие — шипы, впивающие в пальцы маленькими колючими иголками. капельки крови даже не проступают на поверхность кожи. Просто… неприятно. Он закуривает, поджигая табак от горящего соцветия. … Перо вплетает цветы мака в волосы. Коробочки с еще недозревшими семенами шумят отдаленным прибоем, пока она проходит испытания. Обернувшись, Птичка бы заметила, как из капель крови, что стекают с пальцев по мокрым, бурым бинтам, через паркет пробиваются гвоздики. Такие обычно приносят на похороны — их насыщенная краснота даже сквозь черно-белые экраны по ту сторону камер отдает могильным холодом. … — Раз вы уже здесь, Джим, — глумится Мэтт, — то позвольте объяснить, почему в разгар зимы во внутреннем дворе расцвел шиповник? Доктор тяжело дышит через сломанный нос, захлебываясь собственной кровью, но все равно открывает рот, — какой послушный мальчик, — чтобы ответить. Мэтт пропускает через мужчину еще один электрический разряд перед тем, как разрешить говорить. — Кто-то в кого-то очень сильно влюблен, — шипит Джим сквозь выбитый передний зуб. Язык в белом налете обезвоживания так и лезет к вывернутой десне: доктор шепелявит, глотая звуки. Ответ — очевидный, но нежеланный. Вроде одного из тех, которые не хочешь услышать в кабинете врача, пока продолжаешь баюкать призрачную надежду, что постоянная боль в груди — не рак. Личный пример. Даже слишком. — Или кто-то кого-то очень сильно ненавидит, — выплевывает Мэтт, выжимая из электрического стула смертельный разряд. … Пока Перо топит лед в фонтане зажигалкой, — потому что пленником замерзшей воды оказалась ножка воробья, — за её спиной созревают яблоки. На дворе — середина января. Грудь у девушки, — она украдкой покашливает в ворот куртки, — болит с ноября. Если совсем точно — со дня прихода новой власти. … Когда Мэтт возвращается к мониторам, — чайник закипает в самый неподходящий момент, — Перо уже заканчивает испытание. Сбивает с карниза туфлю, отгоняет жирную белую мышь от сыра и довольно улыбается торжествующему писку таймера. Новый рекорд — одиннадцать секунд. Новый рекорд — одиннадцать секунд и агонический приступ кашля. … Рот полнится кровью — бурой, густой, с прожилками и комочками. Перо тошнит себе под ноги, на дорогой персидский ковер. В высоком ворсе вместе с белыми нитями легких запутываются цветы крапивы. Мэтт бы обязательно сказал что-то на этот счет, если бы только не задыхался розами в тот же момент. … — ты любишь старинное кино? — спрашивает он, слизывая капельки крови с пальцев. — да, — отвечает она, ещё сильнее вдавливая ладонь в шипы дверной ручки. — в тебе так много ненависти, — с наигранной обидой в голосе говорит он. — иногда меня консервируют собственные чувства. и давление внутри черепной коробки начинает расти. только пустив кровь… получается не взорваться, — говорит она, закованная в цепи. — я понимаю, — отвечает он, вскрывая запястье лезвием. — ты играешь? — спрашивает он. — нет, — отвечает она. — я да, — говорит он, присаживаясь рядом. их руки синхронно в порезах до последнего шрама. — Бетховен, девятая симфония? они впервые видят друг друга в живую. — так много фотографий, — смущается она, потирая ушибленный локоть. — это ты или… Джон? — Джон, — он морщится с досадой, ощущая, как лиловый цветок расцветает на коже. — хорошо, — улыбается она, опустившись в кресло, — мне не по душе одержимые безумцы. — ты была блондинкой? — спрашивает он. — да, — хмурится она. — выжженная перекисью ошибка молодости. он целует её в затылок.