Письма в никуда

Дорогая моя Анна Викторовна! Вновь видел Вас сегодня во сне. Сплю я плохо, и сон скорее напоминает кратковременное забытьё, прерываемое бодрствованием. Приходили вы ко мне уж под утро, оттого день нынешний, невзирая на всё прочее, кажется мне светлым, а жизнь – вполне сносной. Одно несколько огорчает: выглядели Вы в моем сне опечаленной и похудевшей. Аннушка, ежели Вы меня можете слышать и видеть, не смейте терзаться. Умоляю, нет, приказываю Вам: берегите себя, не огорчайтесь и не изводите себя понапрасну. Человек может выдержать многое, и Ваш покорный слуга из тех стойких оловянных солдатиков, про которых читали нам в детстве в сказках. Тем более, что жизнь моя здесь теперь вполне сносна в сравнении, конечно, с тем первым бастионом. А уж коли вспомнить, что на белом свете существует ещё и Шлиссельбург – крепость мрачней и суровей стократ, то остается только возблагодарить Бога, что оказался я именно здесь. Уже несколько недель обживаю свое новое жилье. Перевели меня в Екатерининскую куртину, где в сравнении с прежней моею квартирою - просто царские палаты. Помимо дозволенных прогулок я получаю отныне книги и бумагу с чернилами. Имени, правда, моего мне не вернули, да и новое отняли, и в допросных бумагах я значусь безвестным арестантом камеры номер 6. Некоторые перемены к лучшему в моем нынешнем существовании, очевидно, вызваны были объективными причинами, а не тем, что вины моей до сих пор не доказано. Скорее всего, начальство тюрьмы решило, что ежели уморить всех государственных преступников такими условиями жизни, то и тюрьму придётся закрыть. И останутся они без службы. А где ж им прикажете харчеваться? Что же до чернил с бумагою, то великодушие и добросердечие моего следователя здесь, как оказалось, совершенно не при чем. С елейною улыбкой, напомнившей моего старого знакомца Увакова, он предложил писать письма моим близким или родным, дабы те прибыли для свиданий и поддержки. Можете представить, как забилось сердце от возможности передать хоть малую весточку Вам, душа моя? Но Ваш покорный слуга зарос бородищею до самых глаз, так что изменений в лице моем следователь не увидел, как ни старался. Нет, дорогой друг, я и так уже нанес Вам вред, оставив папку Брауна. Подводить Вас под удар я не намерен ни при каких обстоятельствах. Так что переписка наша остается, как и прежде, в моем лишь воображении, куда Вы, душа моя, можете по нашей с Вами старой традиции входить без доклада и во всякое время. Стражником моим у новой камеры оказался довольно добрый малый. Хотя сначала показался он мне грубым и мрачным. Но как-то, зайдя в камеру по хозяйственной надобности, словно бы невзначай обронил из рукава газету. А в другой раз оставил изрядный кус хлеба и головку лука. И всё это молча, не глядя на меня и не требуя ничего взамен. Правда, Ваш покорный слуга сделался за этот год заключения весьма подозрителен и не спешит радоваться сиим обстоятельствам, усматривая в этом очередную каверзу изобретательных моих инквизиторов. Что же до книг, библиотека тюремная весьма разрозненна и хаотична, но я, как изголодавшийся путник, глотаю том за томом. Странное существо – человек. Только лишь призрак смерти перестал маячить у изголовья, тут же духовные потребности возродились к жизни и требуют своего утоления. Давеча в реестрах отыскал том «Очерков юридической энциклопедии» за авторством Николая Карлыча Ренненкампфа, с которым мой отец некогда водил знакомство. К сожалению, пути их разошлись, но книгу эту читал я ранее и вновь погрузился в неё с головою. Кроме того зачитываюсь книгами Егора Классена. По моим обрывочным воспоминаниям он, кажется, наш очень дальний родственник, тоже немец по происхождению. О том упоминал мой дядя, у которого я и оказался на попечении после кончины моих родителей, и которому обязан тем, что не сломался в первые, самые тяжкие годы сиротства. К сожалению, дядя мой также недолго был на этой земле. И остался Ваш покорный слуга один как перст. Пока не встретил Вас, Анечка, и не поверил вдруг, что я могу обрести счастье с Вами, друг мой. О, как ты заговорил! Червяк полураздавленный, а еще топорщится! Стоило только попасть в условия получше, как человеческая природа тут же берет своё, и в голове возникают мысли, которым там делать совершенно нечего! Посему оставлю-ка я сии неуместные мечтания. Наговорил Вам всяческой чепухи, а о главном не сказал. Впрочем, как вы можете судить, с Вами я совершенно теряюсь, уж так Вы действуете на меня. Главное же для меня в моем теперешнем положении – это любовь к Вам, драгоценная моя Анна. Не смею и мечтать о чем-то большем, но мои воспоминания – это моё сокровище, кое я могу перебирать и любоваться каждым моментом нашего с Вами прошлого. Тем спасаюсь. Тем жив ещё. Порой накатывает, против воли, огромное и непреодолимое желание свидеться с Вами не в наших чудесных и светлых снах, но наяву. Как оглянусь на прошедшее да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, — так кровью обливается сердце мое. Жизнь — дар, жизнь — благо, каждая её минута могла бы быть целым веком блаженства. Но, увы, слишком поздно понимаешь, как ты был счастлив, и многое бы отдал за возможность прикоснуться к тем славным моментам в прошлом. Но я ни в коем случае не ропщу. Я счастлив уж тем, что имею. Иным и того в жизни не досталось. На стенах в моей прежней камере видел пометки, оставленные прежними заключенными. Целая история государства нашего в полустертых значках, начертанных канувшими в небытие. А вот я ещё жив, несмотря на все испытания. Не скажу, что здоров, но Ваша поддержка, хотя и на расстоянии, а более того - любовь Ваша греет меня в холодные ночи, светит в темные и мрачные дни. Главное, - вновь прошу, - Вы берегите себя, счастье мое. Шлю Вам всю свою любовь. Ваш безыменный узник камеры номер 6.