Письма в никуда

Милый друг, родная моя Аннушка! На днях сообщили мне, что дело в отношении "супруги" моей близится к завершению, и через неделю - другую состоится судебное слушание. Поскольку я тоже прохожу по этому делу, то меня, как и Нежинскую, перевели в Дом предварительного заключения на время суда. Ничего хорошего от процесса я, конечно, не жду. То, что он был так надолго отложен по причине болезни моей "супруги", совершенно не означает, что Нине выйдет послабление. Вина её, по словам моего следователя, доказана. Смертный приговор - дело практически решенное. Я же за сношения с государственной преступницей, а более того - за неуступчивость, в скором времени отправлюсь на каторгу, поскольку прямых доказательств против меня нет. Иначе и мне бы не миновать виселицы. Ежели дознаватель мой думал этим как-то уязвить меня или напугать, то он просчитался. Так измучился я за эти два года в тюрьме, что любое изменение в судьбе приму с радостью. Ведь после приговора в действие вступают юридические процессы. Можно подавать апелляцию, прошение. Вряд ли я останусь безвестным узником. Документы обо мне вполне возможно попадут в руки Варфоломеева. А там поглядим. Так что ежели Вы, Анечка, вдруг решили, что я раскис и сдался, ничего подобного! Ваша любовь бережет меня, я это чувствую, словно Вы рядом со мною. Мы еще поборемся. А вот Нина... Все её уловки и расчеты с нашим венчанием в случае такого исхода оказываются несостоятельными. Что же будет с мальчиком? Дальнейшая его судьба незавидна, ежели не сказать сильнее. Но я сделал всё, что мог. Большего отсюда сделать не имею никакой возможности. Но раз уж судьба Нежинской решена, хотелось бы вспомнить о ней, той, которую я когда-то любил. Вернее, я так думал тогда, не испытав этого удивительного всепоглощающего чувства, которое ощутил в отношении Вас, счастье моё. В тот год я уже трудился чиновником по особым поручениям сыскного отделения столичного Департамента полиции. Однажды, по заданию полковника Варфоломеева, я должен был посетить бал-маскарад в доме английского посланника. Один из его подчиненных, секретарь – мелкая сошка – попал в поле зрения нашего отделения, как причастный к шпионским проискам нашего давнего недруга – Британской империи. Я должен был проследить, с кем же из моих соотечественников он встретится в этот вечер. В поле зрения Департамента попали несколько высокопоставленных особ, вхожих в ближний круг императорского дома, осталось только понять, кто же именно этот изменник. Вечер катился своим чередом. Я с сожалением понял, что просто так мне не выяснить, кто этот человек: все были в масках. Оставалось следить за секретарём и застать его прямо во время рандеву. Шум в зале становился просто нестерпимым, мелькали маски, кружились в танце пары, музыка достигла крещендо. Наконец, я краем глаза уловил, как мой поднадзорный мелькнул уже у выхода из залы. Я бросился туда и успел заметить, как в конце длинного полутемного коридора мелькнул красный плащ, в который был облачен злополучный секретарь. Стараясь не шуметь, я приблизился к нише, куда тот улизнул. В этот момент за спиной послышался легкий вскрик, я обернулся и увидел женщину в костюме Пиковой Дамы. Она взмахнула руками и стала оседать на пол. Я бросился к ней и едва успел подхватить. Сквозь маску на меня взглянули темные глаза, она едва прошептала «Благодарю» и лишилась чувств. Я перенес её на небольшой диванчик, стоявший здесь же, стараясь не упускать из виду двери, за которой скрылся мой подопечный, и постарался привести её в чувство. Для этого снял с неё маску и под нею обнаружил бледное миловидное лицо с тонкими чертами. Она скоро пришла в себя, а я бросился к той заветной двери. Но в комнате уже никого не было. И я, сокрушенный, вернулся к Нине, а это была именно она. Так начался наш бурный и страстный роман. Я, по её словам, приобрел в глазах её ореол рыцаря-спасителя, а сам я, видимо, в глубине души остался неисправимым романтиком, и такая сцена не могла не затронуть моего сердца. Правда, от начальства мне досталось за то, что я упустил негодяя. Но когда я рассказал о причинах неудачи, полковник Варфоломеев вдруг сменил гнев на милость и довольно благосклонно отнесся к моему новому знакомству. Много позже мне открылась вся неприглядная подоплека этой романтической истории. Но в тот момент я был крайне далек от того, чтобы в чем-то подозревать Нину. Когда первый дурман увлечения несколько рассеялся, я понял, кто передо мною: расчетливая, холодная, умная женщина. Впрочем, не обладая такими качествами пробиться и сделать стремительную карьеру фрейлины было бы сложно, либо совсем невозможно. Нина же при нашем знакомстве была уже вполне устроена. Она, кстати говоря, частенько помогала мне, сообщала какие-то сплетни, очень важные в моей работе. С её помощью я раскрыл несколько дел и получил от начальства благодарности. В конце концов, она спасла мне жизнь, когда я после проигрыша едва не покончил с собой. Но я... я не мог понять, зачем ей это всё, для чего я ей нужен. Ежели только для того, чтобы эпатировать публику, что она просто обожала, так я вряд ли бы мог кого-то удивить. Так бы и тянулось это, ежели бы не один неприятный инцидент. В поле зрения моего начальства попал князь Разумовский. К нему тянулись еле уловимые ниточки в одном шпионском деле, из которых я постепенно сплетал сеть, чтобы накрыть и его, и его агентов, и где-то по краю этой сети вдруг забрезжила фигура… Нины Аркадьевны. Информацию о её причастности к этой истории я получил в Москве, куда был откомандирован Варфоломеевым. Когда я прочел о Нежинской в одном из рапортов, в правдивости которого сомневаться не приходилось, в глазах всё потемнело. Я быстро свернул оставшиеся дела и отправился на вокзал, чтобы, спустя полсуток пути, уже появиться в особнячке, который занимала Нежинская. При моем появлении в доселе тихом доме поднялась страшная суета. Дворецкий всеми силами препятствовал моему проходу в верхние покои. Но я могу быть весьма настойчив, ежели вижу препятствие. Кроме того, я был в тот момент преисполнен холодного бешенства и просто спустил с лестницы неуступчивого слугу. На шум из будуара выбежала Нина, растерянный её вид сказал мне многое, ежели не всё. Но она быстро справилась с собой и холодно спросила, что я здесь делаю. Я ответил официальным тоном, что у меня есть информация о её причастности к одному весьма щекотливому делу, которое может стоить ей головы. В глазах её мелькнула паника, и она быстро утянула меня в кабинет рядом с её будуаром. Там я спросил, как так вышло, что её имя фигурирует в истории с секретарем английского посольства. Нина, ломая руки, разрыдалась и призналась, что её использовали, что ей никак не выпутаться, что она в западне. Я пытался быть жестким, но против воли исполнился жалостью к маленькой и несчастной Нине, которая, съежилась в кресле и сотрясалась от рыданий. Я подошел к ней, чтобы утешить, но какой-то звук в соседней комнате заставил меня насторожиться. Нина замерла, и в её глазах я увидел обреченность приговоренного. Я бросился вон из кабинета и распахнул двери в будуар. Там, в неверном свете свечей в кресле восседал облаченный в халат никто иной, как князь Кирилл Владимирович Разумовский и свысока смотрел на меня. Я тоже молча уставился на него, а он, язвительно усмехнувшись, спросил у Нины, что здесь делает эта полицейская шавка, и не нужна ли ей защита от произвола полиции. Кровь кинулась мне в голову. Я схватил стоявший тут же бокал с шампанским и плеснул ему в лицо. На миг с князя слетела вся его великосветская сдержанность, он завизжал, утирая рукавом мокрое лицо. Волосы, вернее, их остатки растрепались: он выглядел просто жалким. Такой потери лица он пережить не мог и немедленно вызвал меня на дуэль. Вызов я принял и, не глядя на Нину, вышел прочь. На следующий день, придя в себя, я осознал, что натворил, но пути назад не было. Я поражался, как я был слеп. В тот же день я выяснил неприглядную правду: у Нины был бурный роман с Разумовским до того, как она увлеклась мною. Возможно, она полюбила меня, либо это была какая-то очередная опасная игра, интрига. И то давнее происшествие на бале она, скорее всего, сама и подстроила, дабы отвлечь моё внимание от встречи секретаря посольства с Разумовским. Но всё было поздно, поздно. Дуэль состоялась через несколько дней, я, конечно же, выстрелил в воздух: иного выхода у меня не было. Князь же не смог отказать себе в удовольствии и прострелил мне плечо. Варфоломеев, когда я отлеживался после ранения, прислал весьма сдержанную записку, в которой сообщал, что я поставил под удар всю операцию по раскрытию этого шпионского дела. Ведь ниточки были в моих руках. И всё было скрытно до этого момента. Теперь же высокие покровители его светлости требуют моей головы. Единственное, что он может для меня сделать, памятуя о моих заслугах в многочисленных расследованиях самого деликатного свойства, - это отправить подальше от столицы, в захолустный городишко на должность следователя в местное управление полиции. Со временем всё уладится, и тогда участь моя переменится. Вот теперь вы знаете обо мне всё, дорогая моя. И поверьте, когда я отправлялся на новое место службы, последнее, что я мог себе представить, что я буду когда-то благодарить князя за его оскорбительный выпад в тот роковой вечер, за дуэль и за ссылку. Иначе жизнь моя была бы пуста. Иначе я не встретил бы Вас и не узнал, что такое любовь. И такой пассаж: ныне я - супруг Нежинской, сижу и жду суда, который хоть что-то сдвинет в моей судьбе. Сегодняшнее моё послание весьма пространно. А чем еще заняться в бездеятельном ожидании? Только беседовать с Вами. Но вот теперь, свет мой Аннушка, я прервусь на некоторое время. Кажется, пришло время идти в судебное заседание. Я выгляжу даже прилично, насколько это возможно. Что не может не радовать. Вдруг вы наблюдаете за мной, не хотелось бы предстать в паршивом костюме пред ваши нежные очи. Люблю Вас, душа моя. Ваш. Яков.