Письма в никуда

Друг мой, Аннушка. С тяжелым сердцем приступаю к повествованию, поскольку произошли в предшествующие дни всякие нерадостные события. О чем и хочу Вам поведать, а более ни с кем не могу о том говорить. Не с охраной моей ведь, право слово! Выхлопотал-таки мне Спасов посещение к Нежинской, да и сам со мною отправился в тюремную больницу. Зрелище было настолько удручающим, что спустя неделю прийти в себя не могу, хотя я повидал в жизни немало. Нас проводили длинным мрачным коридором, отперли замки в решетке двери, и оказались мы в узкой комнате с окрашенными в темное обшарпанными стенами. На узкой кровати сидела худая маленькая женщина с бледным неподвижным лицом и полуседыми волосами, очень отдаленно напоминавшая Нежинскую, даже ту, которую я видел на венчании. Одета она была в серое рубище с длинными завязками на рукавах. Нина сидела в молчании, опустив голову. Когда я позвал её, она вдруг вскрикнула и начала бормотать – громко, резко, бессвязно, иногда вздрагивая всем телом, словно кто бил её палкою. Она не узнала меня, хотя санитар насильно повернул её лицом ко мне. Потом, отпустив её, махнул рукой и сказал, что пациентка не буйная, а сидит так всё время, уставясь в стену или опустив голову, только изредка начинает вдруг что-то бормотать. Я спросил, отчего она так худа, и санитар резко ответил, что слуг здесь нет, а ежели сама больная не принимает пищу, её потом кормят силою. Дмитрий Данилыч ничего не говорил, видимо, был в очередной раз разбит зрелищем совершенно больной Нины и долго потом тяжко вздыхал в коридоре, когда наше посещение было окончено. Он старательно скрывал от меня чувства к своей бывшей клиентке, хотя я уж давно подозреваю, что Нина Аркадьевна ранее сумела его к себе расположить. Когда мы уходили, я обернулся к Нине, уже стоя в дверях. Она подняла голову на звук отпираемых засовов. Что-то больное и измученное выразилось в лице ее, что-то отчаянное. Уродливая, потерянная улыбка выдавилась на её губах, а в глазах мелькнул огонек узнавания. Я развернулся, чтобы подойти к ней, но в тот же миг лицо её приняло прежнее мрачное выражение, она забормотала, задергала плечами и уставилась в пространство. Мы со Спасовым вышли вон. И вот теперь я чувствую себя весьма подавленным этим ужасным зрелищем безумной супруги моей. А, кроме того, когда я вернулся в свою камеру, то осознал весь ужас создавшегося положения. Ежели Нина не поправится, то развода мне не видать. Формальный брак наш может оказаться совершенно реальным. И я буду связан с нею до конца дней: её ли, моих ли. После осознания сей жестокой реальности я пребываю в оцепенении который уж день. Вновь гнетущее чувство безразличия ко всему накрывает с головой. Одно радует: меня уж не дергают более на допросы. Чувствую в этом руку моего покровителя. Только, кроме отсутствия движения по моему делу, иных перемен здесь нет. Еле заставил сегодня себя потащиться на прогулку. Но от сего занятия отказываться нельзя. Голова немного проветрится, да и легче становится просто от движения, механического переставления ног. Только мысли о Вас могут меня несколько ободрить. Но и в том чувствую непреходящую боль: что доброго Вы от меня видели, драгоценная моя Анна? Только и знал, что шпынял Вас всячески, да насмехался. Как Вы терпели такого господина подле себя, ума не приложу. А теперь ещё и это: я связан с другой. Возможно навсегда... Письмо мое нынче – черный ком из меланхолии и мрака. Такое бы письмо, будь оно настоящим, писанным чернилами на бумаге, - ни за что бы не послал Вам. Стыдно ведь за собственную слабость. Напрасно и начал сегодня писать. Не стоило… Надеюсь, с Вами всё благополучно. Вы уж берегите себя, Анна Викторовна. Всего наилучшего, Яков Штольман.