качели

      Пять долгих лет медленно и муторно прошли, пролетая чередующимися друг за другом днями и шагая шумно тикающими часами. Бледной город заметно преобразился за все эти годы, возвращал свой прежний вид и постепенно вливался в городскую обыденную жизнь, освободившись от уничтожающей человеческие рассудки Трансляции и кое-как оправившись от телевизионной чумы. Смертельная болезнь его изрядно измучила, высосала все жизненные соки, перекрыв кровоток и лишив кипевшие когда-то жизнью улицы всяких красок, но теперь город оживал, едва дышал и делал первые слабые шаги навстречу к светлому будущему.       Моно неторопливым шагом продвигался по небольшому знакомому проспекту, по которому бегал в девятилетнем возрасте в поисках временного убежища, дабы переждать нескончаемый ливень или скрыться с поля зрения омрачённых от влияния Сигнальной Башни чудовищ. По бокам всё также выстраивались два ряда мрачных домов, только на этот раз они стояли прямо, а не в изогнутом положении, как престарелые горбатые великаны. А так всё пока что оставалось неизменным – повсюду валялись разбитые или просто выключение телевизоры; в переулках под тенями покоились груды мусора, где копошились дикие крысы и чёрные вороны; на скамейках и мокрых асфальтированных дорогах небрежно лежала чья-то одежда, принадлежавшая когда-то погибшим Зрителям, которых успело затянуть в помехи телевизионных передач на съедение ненасытному Оку.       Совсем скоро Бледный город полностью оживёт, Моно это прекрасно понимал, хоть и для хорошей жизни здесь придётся перестраивать дома и ремонтировать квартиры. Но на этот раз больше не было нужды прятаться в грязных ямах, вечно куда-то убегать, живя в животном страхе, – детские кошмары покинули город, монстры вернули себе здоровое сознание, и Зрители перестали тратить всё своё время на просмотры пустых передач в телевизорах. До полного идеала было совсем далеко, тем не менее они хотя бы ступили на правильный путь, что не могло не радовать.       Моно носом втянул влажный прохладный воздух, вкушая манящий аромат озона и свежесть позднего утра: отвратный запах разлагающихся побрюзжавших трупов полностью рассеялся вместе с густым белёсым туманом и пробирающим до костей морозным ливнем. Также холод, сковывающий мёрзлым шлейфом весь город, сменился на более тёплый климат, только солнце всё никак не пробьётся сквозь грузные чёрные тучи, оставляя всю округу под саваном мрака. Слегка поведя плечами от какого-никакого холода, Моно спрятал нижнюю часть лица под полосатым дырявым шарфом, смежив ресницы, и поправил воротник серого свалявшегося в некоторых местах пушистого пальто.       Сейчас ему четырнадцать лет. Моно значительно подрос и имел уже немного взрослые черты лица. С забавой в глазах он посматривал на пробоины в стенах и в хлипких дверях, вспоминая, как он с лёгкостью мог туда протиснуться и притаиться – отныне же для него все потайные входы заблокированы, вентиляционная сеть на вечно стала лишь мышиным лабиринтов и столы опустились ниже плеч. Однако ему больше не нужно там ползать подобно одинокой мыши: за ним никто не бегает, и его не пытаются убить – монстры теперь являлись мирными людьми со своими заботами и здравым умом. Моно изредка незаметно тепло улыбался, когда он проходил мимо бывшего Зрителя, а тот на него косо глядел, осматривал с ног до головы, с отчуждением мельком бросал живой взгляд на босые ноги и продолжал свой путь – не гнался за мальчишкой со стремлением как можно скорее уничтожить только потому, что он ему чем-то помешал, исторгая из себя рокочущий рык, похожий на замыкание провода с нарушенной изоляцией в луже воды; и душа Моно от этого взлетела до седьмого неба от счастья.       Моно, не сменяя темп шага, мысленно переместился в воспоминания, когда он был с ростом не больше помойной крысы и кое-как выживал на смрадных свалках среди одержимых телевизорами Зрителей. Вроде, всё это случилось сомнительно недавно, а на самом деле осталось в далёком мутном прошлом, которое нынче вспоминать совсем не хотелось. Слишком много боли и мучений принесли те ужасные времена – каждая секунда, проведённая на безжизненных дождливых улицах Бледного города и в тёмных холодных палубах Чрева, как отдельные круги ада: бесконечные, беспрерывные, не дающие перерыва от всех ужастей, приносящие невыносимые страдания, которое не может перенести даже взрослый, что уж говорить о детях.       Потом Моно припомнил ту злосчастную площадь, где у него произошла дуэль с Тощим человеком под навесом дождя, размывающим перед глазами всё происходящее. Тогда он впервые столкнулся со своим главным страхом лицом к лицу, в нём пробудилась ярость, стоило некогда изжитому из себя хлебному пакету покинуть его голову, уплыв по дождевым ручьям куда-то в одну из канализаций. Он перестал бояться, просто-напросто устал от этого омерзительного холодного чувства, и уничтожил Тощего человека – самого главного паразита, заразившего весь город пагубной Трансляцией. Монстр не остался безнаказанным за свои деяния, и Моно его же силой обезвредил чудовище из телевизора, забрав остатки цифровой энергии, чтобы переместиться к Сигнальной Башни. Мало того, что Тощий чуть не убил Бледный город, так ещё он посмел похитить самого ценного для Моно человека…       Тут он вновь передёрнул плечами и до боли зажмурил глаза: он не желал более это вспоминать. Моно даже ту площадь с тех пор не посещал, слишком болезненны и чужды ему воспоминания о той решающей битве. Тем более силы Тощего человека у него бесследно пропали, так как перестал ими пользоваться, хотя пять лет назад применял их всюду. Факт того, что он может в конце концов стать Тощим, пугал Моно, от того он сжимал руки в кулаки и прятал у себя в карманах, обходя работающие телевизоры стороной – лишь бы не смотреть в них и не касаться до выпуклого слабо бьющего током экрана, за которым находится та треклятая дубовая дверь в конце длинного тёмного коридора.       Но это скорее прижившая в глубине мозга паранойя: Трансляция отключена на вечно, от Сигнальной Башни остались лишь огромные руины, и Око погибло без той подпитки в виде Зрителей, что приносил для него Тощий человек. С разрушением Башни и телевизоры стали безвредны, и в основном на улице лежали только поломанные, а чудом уцелевшие народ забрал к себе в полуразваленные квартиры, дабы не в скуке проводить вечера. Как ни странно телевизоры даже без Башни показывали что-то – видимо, антенны поймали совершенно другой сигнал откуда-то извне, за пределами Бледного города, показывая различные телепередачи: живые, без убийственного влияния и не засасывающие в голодную пасть мясному глазастому монстру. Однако сам Моно телевизор не смотрел, до сих пор опасался нажимать на кнопку и смотреть в ярко светящееся стекло, думая, что его туда снова затянет, и он снова откроет ящик Пандоры – слишком большую рану нанесло ему прошлое, оставив ноющий шрам, напоминающий так часто, какой вред принесла ему и городу эта кучка проклятых пыльных телевизионных ящиков.       Моно тряхнул лохматой головой, выкидывая из неё посторонние мысли и воспоминания о прошлом – пора бы уже забыть о нём, и думать только о том, что происходит сейчас и что будет потом. Сейчас всё меняется в лучшую сторону, Бледный город теперь являлся более безопасным местом, а сам Моно подрос, морально повзрослел, хоть и до совершеннолетия ему ещё ждать четыре года. Он не чувствовал себя беззаботным ребёнком или не знающим проблем подростком – слишком рано осознал всю суровость строгой жизни, и мир перед детскими глазами предстал серым и унылым, в то время как всё должно быть ярким и полным безграничной радости. Детство утекло от него меж пальцев, как скудный песок в песочных часах, оставив только мрачные туманные воспоминания и тягостное клеймо в душе.       Моно не заметил, как дошёл до Центральной Городской больницы. Он не мог точно знать, изменилось в ней хоть что-то, или там до сих пор под покровом темноты статуями стоят жуткие манекены. Моно на минуту остановился у открытых ворот, приковав взгляд к крыльцу больницы и дверям с грязных стеклом, через которое было плохо видны очертания вестибюля и регистратуры. В голову, как бы Моно их не подавлял, вновь закрались воспоминания: порабощённые тенями длинные коридоры, повсюду оторванные конечности, ожившие кисти рук, стремящиеся наброситься на лицо, и шарообразный безумный доктор, ползающий по потолку.       Неожиданно дверь больницы распахнулась. Увидев в вышедшем силуэте знакомую пухлую фигуру в ободранном грязном медицинском халате, мышцы сковали забурлившим адреналином, и Моно дёрнулся для побега, однако остановился на пол шаге, заметил в докторе что-то совершенно иное. Он всё такой же толстый и круглый, едва перетаскивал короткие толстые ножки по небольшим растормошенным временем ступенькам; с лица пропала серость, более-менее разгладились морщины, выросла густая рыжая борода, и маленькое янтарные глазки блестели заметной усталостью и какой-то тоской.       Доктор, тяжело дыша и пыхтя, как паровоз, спустился с крыльца и пошагал в сторону ворот, где всё ещё находился Моно. Тот внимательно рассматривал приближающегося сюда мужчину, не веря собственным глазам, что это тот самый доктор, который пять лет назад за ним гнался по потолку, и которого он запер в печи в крематории, чтобы успеть убежать. На сегодняшний день он мирный толстячок, чей лишний вес знатно мешал свободно передвигаться, и, Моно надеялся, добродушный весёлый врач, любящий свою работу.       Надежды Моно, к удивлению ему самому, нежданно оправдались – доктор, заприметив у забора своей больницы одиноко стоящего ребёнка, вдруг засиял широкой улыбкой и поторопился к выходу из территории лечебницы: Моно даже видел, как заблистали глаза доктора, от того решил его подождать, слабо улыбаясь в ответ.       – Надо же!.. Вот так удача!.. Малыш!.. Живой!.. Здоровенький!.. Спустя столько времени!.. – тараторил доктор, глотая воздух после каждого слово, а у Моно внутри всё волнительно затрепетало при живом запыхавшимся голосе.       – Доброе утро, мистер, – вежливо сказал Моно, как только доктор вышел из-за ворот.       – Добрый, сынок, добрый!.. – доктор пару секунд стоял, пытаясь отдышаться, а потом бодро, всё также сияя улыбкой, продолжил: – Болит что-то? А то стоишь у больницы, видать, тревожит что-то?       – Нет, всё хорошо, я просто мимо проходил, – Моно отрицательно покачал головой.       – Ох, ну слава богу, – доктор достал платок из кармана халата и вытер со лба выступившие капли пота, не переставая счастливо лепетать, украдкой бросая на Моно ласковые взгляды, словно перед ним настоящее сокровище. – Счастье какое, живой ребёнок передо мной стоит, а то всё серые все какие-то ходят…       Вдруг доктор с радушным смехом грубыми пухлыми пальцами потеребил щёку Моно, отчего тот весь сжался от испуга и зажмурил глаза, чувствуя, как мозоли на чужих пальцах царапают его кожу на лице.       – А худющий весь – кожа да кости, – пробурчал доктор. – Кушаешь мало, видать? А нельзя так, болячки так подцепишь, – наконец он отпустил несчастную щёку и потрепал тяжёлой ладонью маленькую макушку. – Ещё и босой ходишь: ты посмотри, все ножки подрал. Жаль, больница у меня вся разгромлена, так бы помазал чем да пластырями подлатал.       – А что с больницей? – Моно попытался показать искренний интерес, увернув голову от руки. Видно было, что доктор не помнит его, маленького сорванца, который нарушал покой “больных”.       – Ой, дитя, я сам ничего не понимаю, – отмахнулся доктор. – Вот вроде хорошо всё было: я по палатам ходил, пациентов своих проведывал, осматривал их, разговаривал – и тут темно резко в глазах стало, звон в ушах, аппараты пищат чего-то, думаю, в обморок упал, что ли. Но тут просыпаюсь, смотрю, а моя больница вся как заброшенная: на койках вместо больных какие-то уродливые манекены лежат, медсестры и медбратья пропали куда-то. Что случилось, ума не приложу. – доктор снова протёр лоб платком. – Всю эту дрянь выкинул на улицу, только не знаю, как дальше быть теперь: больницу всю перестраивать надо.       – Мне так жаль, – Моно понуро склонил голову, не представляя, какого сейчас тем жителям Бледного города, которые потеряли из-за Трансляции буквально всё.       – Да ладно, чего уж там, – доктор грустно усмехнулся. – Ну, сынок, мне идти надо – ты приходи в больницу, поговори хоть немного со стариком Гарви, а то мне одиноко совсем, народ нынче какой-то как будто мёртвый ходит.       Моно пронзительно посмотрел в добрые янтарные глаза доктора Гарви, излучающие некой отцовской любовью, и уголки его обветрившихся губ снова приподнялись к хорошо выраженным скулам.       – Конечно, я постараюсь.       Доктор издал ещё один утробный смешок, почесав свою рыжую бороду, и погладил вновь волосы Моно. Потом он развернулся и так же тяжело, но уже веселее пошагал в развалку в противоположную сторону. Моно проводил взглядом удаляющуюся круглую фигуру доктора, с томным вздохом взглянул на тёмное тучное небо и продолжил свой путь.       Оказывается монстры являлись совершенно не монстрами – они такие же простые люди, живые, настоящие и добрые, а монстрами они стали по вине Ока и Тощего человека, включившего Трансляцию, тем самым поглотив человеческие разумы и сгребая их под свою власть. Только чем эти люди так провинились, одному дьяволу известно, а жители даже толком не помнили, что произошло во время городской болезни – те годы разрухи при правлении Сигнальной Башни являлись для них туманом, и не более, что очень печалило.       Не далеко от больницы, Моно помнил, находилась школа-интернат – ещё одно гиблое место, откуда Моно чудом смог выйти живым и почти невредимым. Холод невольно пробежался по спине, покрывая её гусиной кожей, при упоминании школьных коридоров, полных фарфоровых кровожадных детей и ловушек: Моно никогда не забудет, как перед его носом на мизерном расстоянии пролетали жестяные вёдра с чем-то тяжёлым внутри и как под молотком в его руках разбивались фарфоровые головы с безжизненными лицами и пустыми стеклянными взглядами. Про учительницу вообще даже думать страшно было – для Моно она просто отвратительная сумасшедшая женщина, чья змеиная шея с хрустом позвонков растягивалась на сотни километров. Жуть и только.       Вот Моно проходит мимо злосчастной школы. По привычке он ожидал увидеть мёртвый двор с детской площадкой с одинокими качелями и воротами с футбольным мячом на пустынном поле. Однако ноги снова дали сигнал бежать, и сердце в страхе ёкнуло при виде бегающих по территории школы детей. Их знакомая школьная форма сразу убедила Моно, что это те самые фарфоровые ребята, что пытались его когда-то поймать и намертво придушить.       Хотелось развернуться, отбежать как можно большое расстояние от школы и пойти другой дорогой, чтобы не пересекаться с учениками и их садистскими наклонностями. Но в их детском смехе Моно не услышал той мерзкой насмешки и режущей слуховые каналы визгливости, от того решил рискнуть подойти ближе и рассмотреть всю нынешнюю обстановку. Сердце отдавало глухие удары и в горле ощутимо пересохло по мере приближения, но Моно переборол себя и с дрожью в запястьях приблизился к забору, огораживающему площадку.       Волнение заметно испарилось, и сердце спокойно улеглось, возвращая свой привычный ритм. Ученики, до этого вылепленные из фарфора, теперь… Живые? В самом деле, Моно в глубоком замешательстве, но в месте с тем счастливом шоке наблюдал за ребяческим блеском в искрящихся глазах, замечал улыбки, активно двигающиеся брови – у кого-то промелькнула на что-то злость, – и ото всюду слышны приятные детские голоса с нотками радости и веселья. Сами дети поделились на несколько групп: кто-то мирно качался качелях или сидел на скамьях с книжками в руках, девчонки прыгали на скакалках и играли в классики, а мальчишки носились по всему двору и пинали мяч, забивая его в ворота с порванной сеткой. Никто никого не избивал, не слышно было издёвок и насмешек – все на удивления игрались наравне, дружно общались, но порой всё же где-то вспыхивали конфликты.       Моно вздохнул от отпустившего его страха: в школе тоже всё изменилось, в этот раз можно не бояться ходить возле неё и показываться на глаза школьникам. Тут Моно на крыльце школы увидел саму учительницу в чёрном плаще поверх её знакомой белой рубашки и с серым потрёпанным зонтиком в руках – учеников свои вывела гулять пока дождя не было. Слова и представления о том, что это омерзительная безумная старуха, рассеялись, застряли в горле и забылись навсегда: Моно видел перед собой пожилую приятную на вид женщину с бережно уложенными локонами седых волос. Фигура её с прямой гордой осанкой показывало всю статность и скрытую молодость, несмотря на приближающуюся старость. Взгляд серых глаз выражал строгость и утомляемость, последнее особенно можно заметить по тёмным кругам под глазами, отчего Моно сделал вывод, что женщина мало спит. На лице собрались морщинки, особенно под носом, в области уголком губ и глаз и на линиях лба.       Они пересеклись взглядами. Учительница слегка прищурилась и нахмурила брови, обведя глазами затесавшего у её школы подростка, а потом равнодушно повела плечом и обратила всё своё внимание на собственным учеников, что шумно резвились на площадке. Моно медленно шёл вперёд вдоль ограждения, не спуская взгляд с женщины, которая заметно похорошела после освобождения от Трансляции города. Только знатно уставшая и измотанная, что было не удивительно, ведь каждый горожанин ходил как скудная туча, не понимая, что произошло с их родным городом.       Моно уже отвернулся от учительницы и хотел ускорить шаг, как сбоку от себя услышал девичье тихое щебетание:       – Смотри, какой красивый мальчик идёт…       Моно обернулся на звук и вздрогнул, когда увидел у забора двух девочек, которые шептались, невзначай поглядывали на Моно и задорно хихикали, в смущении отводя хлопающие глаза в сторону. Моно с интересом посмотрел на подружек, чувствуя, как к щекам приливается кровь от услышанного комплемента, и толком не знал, что ему делать в такой ситуации. Уйти он не мог, потому что не хотел ранить девочек, но и подходить опасался – всё-таки забыть то, как они в прошлом пытались его убить, было затруднительно, тем более паранойя вновь шептала над ухом, что в их сердцах до сих пор осталось фарфоровая жестокость и хладнокровность.       Однако Моно опять себя напрасно накручивал: одна из девочек, робко улыбаясь, протянула к нему руку меж прутьев ограждения, сжимая в тоненьких пальчиках стебелёк небольшого жёлтого цветочка. Понимая, что это подарок для него, Моно неуверенно подошёл к девочкам и под радостные вздохи принял цветок. Стоило ему слегка затронуть чужую рука, как девочка с коротким визгом отдёрнула её, прижимая к собственной груди, а Моно с удовольствием ощутил вместо холодного фарфора тепло живой руки.       – Спасибо, – тихо пролепетал Моно, рассматривая трепещущие жёлтые лепестки под нежный смех девчонок и крутя пальцами стебель, смотря, как цветок вращается, пуская жёлтые отблески, словно лучики летнего солнышка.       Продев цветок между двух тканей шарфа, дабы не потерять, Моно пошарил руками в карманах своего пальто и вынул от туда серебряную маленькую подвеску с такой же цепочкой в форме ключа. Недолго думая, он протянул подвеску девчонкам, а одна из них в свою очередь протянула ладошки с раскрытым от любопытства ртом, принимая ответный подарок от понравившегося ей мальчика.       Моно собрался уже уходить, как его шею вдруг обхватила рука, прижимая к прутьями ограждения, и на щеке звонко отпечатались два тёплых скромных поцелуя, отчего Моно весь насупился и сжался, растерянный от таких резких действий. Отпрянув от забора, Моно, как в тумане, стоял в замешательстве, прижимая ладонь к зацелованной щеке, и сквозь облако смущения видел удаляющиеся от него девичьи худые ноги в чёрных туфельках и нейлоновых белых чулочках, отдалённо слыша смех подружек, доносившийся до его ушей как из-под толстой корки льда.       Еле как отойдя от всего этого, Моно тряхнул головой и поспешил удалиться, всё ещё находясь где-то за пределами своего сознания. Щёки горели красным пламенем, сердце хаотично бушевало в груди, словно ему там было тесно, и в животе порхали бабочки, щекоча стенки изнутри хрупкими крылышками. Моно ещё раз мотнул головой, отгоняя из неё туман, вдохнул полной грудью влажный воздух и направил все разбежавшиеся мысли в нужное русло. Сейчас ему некогда задерживаться по подобным пустякам, его уже и так заждались друзья, с которыми пообещал встретиться на склоне холма возле берега моря.