качели

      Волны скудного тёмно-синего моря мирно бились об землю небольшого причала под сизыми чёрными тучами, заполонившими небо. Холодный ветер с воем невиданного голодного зверя разгуливал по берегу, играясь с молодой позеленевшей листвой деревьев и кустов и отцепляя бледно-фиолетовые лепестки от веток расцветшей сирени и белоснежные цветки дикой яблони. В эпицентре танцующего цветного шлейфа в влажном воздухе, пропитанным озоном после прошедшей ночной грозы, на толстой ветке столетнего дуба висела длинная доска на двух затертых, но прочных канатах, создавая тем самым что-то наподобие качелей, на которых сидели два подростка в ожидании чего-то или кого-то.       Приглушённый низким стоном ветра раздавался над берегом мелодичный перезвон колокольчиков и скрежет шестерёнок в посвистывающем механизме, доносящийся из небольшой музыкальной шкатулки с серебристым покрытием, успевшим потускнеть, а в некоторых местах были неопытно криво приколочены железные заплатки. Мелодия нынче уже не та, какую Шестая помнила ещё пять лет назад – звук не такой чистый, заглушался неприятными скрипами, стуками и безобразным завыванием. Шкатулка не была почти пригодна, едва дышала, играла музыку, которая не являлась более музыкой, но Шестая продолжала крутить несчастную ручку, отчаянно прислушиваясь к издыхающему отголоску родной мелодии. Ей всё равно на режущий слуховые каналы звук, она не обращала внимание на то, как западает ручка и внутри металлической коробки каждый раз что-то щёлкало, отчего музыка иногда пропадала и приходилось трясти шкатулку, дабы мелодия возобновилась вновь. Хоть у неё в руках была лишь закрытая ёмкость с побитыми бесполезными запчастями, Шестая продолжала играть, несмотря ни на что.       – Шесть, ну прекрати, у меня уже уши в трубочку скручиваются, – раздался сбоку от неё жалостливый голос.       Шестая остановила ручку и косо поглядела на Седьмого, что сидел на другом краю сидения качелей и зажимал ладонями уши. На его коленях сидел ном, который тоже прижимал ручонки к голове под колпаком и согласно проскрипел на протесты своего хозяина. Шестая на это закатила глаза, одними губами шепча всю брань, какую только узнала к четырнадцати годам.       – Семь, заткнись, а! Я и так музыку не слышу, ты тут ещё ноешь! – прорычала Шестая.       – Какая музыка? Единственное, что я слышу, это звуки из преисподней! – Седьмой недовольно сморщил нос, зажмурившись, когда один из лепестков сирени попал ему в глаз.       – Для тебя всё является звуком из преисподней, даже бурчание моего живота, – Шестая раздражённо цокнула языком, но шкатулку оставила в покое, поставив на качели рядом с собой – как бы Моно не пытался её починить, она не продержалась и месяца.       – А разве не так? Ты, когда голодная, страшнее любого дьявола, – фыркнул Седьмой. – Не представляю, как с тобой Моно вообще ужился.       – Ещё одно слово – и можешь смело прощаться со своей душонкой, – пригрозила Шестая, скалясь и демонстративно обнажая клыки, показывая этим, что она сейчас нисколько не шутит.       Седьмой лишь томно вздохнул и пробурчал себе что-то под нос, однако на угрозы ничего не осмелился сказать, только весь насупился, поправил воротник большого старого камзола синего цвета и отвернулся от собеседницы, обращая всё своё внимание на танцующие вокруг дуба цветные лепестки, которые мягко ложились на землю и цеплялись за пряди волос. Седьмой крепче обнял нома, получая в ответ сдавленное кваканье, и провёл рукой по бугристой поверхности колпачка, наконец наслаждаясь тишиной после невыносимых осквернелых хрипов подыхающей шкатулки.       Вскоре из-под кривых и сухих корней дуба, радостно как-то повизгивая и скрежеща, как будто большой старый сверчок, вылез ещё один ном. Быстро перебирая коротенькими ножками, ном поспешно подбежал к Седьмому и начал пытаться взобраться тому на колени, держа у себя в ручках три веточки сирени. Седьмой с заботливой улыбкой помог ному взобраться на свободное колено, после чего конусовидный человечек дал одну ветку сирени Седьмому, а вторую – своему сородичу, оставляя себе оставшуюся.       – Спасибо, – умилённо протянул Седьмой, держа перед собой сирень и ныряя носом в нежные цветки, вдыхая терпкий сладостный аромат.       Шестая, косо глядя на это, скучающе с усталым вздохом вновь закатила глаза, натягивая капюшон жёлтого плаща на лоб, который она нашла в одном из заброшенных магазинчиков одежды – родной дождевичок давно стал ей мал, от того пришлось искать что-то похожее, но подходящее по размеру. Шесть немного поморщилась, когда услышала от Седьмого приторный лепет и улюлюканье, адресованные номам, – с самого детства ей не нравились так называемые “телячьи нежности”, не видела в них ничего хорошего, только сводящую челюсти сладость, которая сахаром хрустела на зубах. Может, она просто этого не понимала, потому что не получала столько внимания (даже Моно старался проявлять сдержанную заботу, чтобы лишний раз не раздражать подругу), от того и брезгливо фыркала, стоило увидеть хоть где-то что-то подобное – приторное и излишне заботливое. Однако Шестая не стремилась этого от кого-то получать: и так всё хорошо – ей больше ничего не угрожает, она в безопасности и могла спокойно дышать без зазрения страха, что в любой момент на неё накинется монстр или чего ещё по хуже.       Чтобы разрядить неприятную обстановку, Шестая невзначай спросила, осмотрев поляну вокруг дуба:       – Где уже Моно? Он должен был прийти ещё пол часа назад.       Седьмой при услышанном вопросе перестал нянчиться с номами.       – Не знаю. Ходит по городу где-то, наверное, – сказал он, отпуская номов, которые сразу бросились куда-то бежать – видимо, собрать побольше сирени для своих маленьких целей.       – Но он сам же нам говорил собраться здесь. Видите ли, у него для нас сюрприз, а сам шляется чёрт пойми где. Не дай бог его в телик какой-нибудь засосало, – Шестая поджала изувеченную шрамами и ссадинами ногу к себе, закрывая её подолом плаща, дабы согреть от ветра, и раздраженно насупила переносицу.       – Чего ты нервничаешь-то так? Сигнальная Башня давно разрушена и сама Трансляция тоже, ты ведь сама об этом знаешь, – спокойно ответил Седьмой, от скуки обрывая от веточки фиолетовые цветки. – Тем более Моно сейчас от телевизоров шарахается как от огня, не думаю, что его куда-то засосёт.       – Ой, Семь, ты просто его не до конца знаешь, – Шестая усмехается и прячет вторую ногу под плащ. – Он настолько неудачник, что способен нахвататься проблем там, где ими вообще не пахнет.       Судя по задорному смешку, Шестая всё это говорила совершенно не со зла. Седьмой тем более это понимал, ведь не раз видел, в какой манере речи Шестая разговаривает с Моно. В её словах нет какой-то насмешки, грубости или стремления оскорбить, однако порой в интонации проскальзывали слегка нахальные нотки, на которые невозможно обидеться. Да и Моно к её поведению заметно привык и пропускал, казалось, все задевающие за больное слова. Ну, а что делать? Шестая сама по себе такая, её никак не исправить, от того пришлось свыкнуться и молча смириться с таким “подарком” судьбы.       Между ними возникла тишина, разбавляющая воем ветра и морским бризом. Перед глазами мотыльками мелькали лепестки сирени и яблони, под серым тяжёлым небом летали белыми точками истощённые чайки, и ветка дуба, к которой были привязаны качели, скрипела от лишнего веса и каждого мерного покачивания. Шестая холодной ладошкой поглаживала шкатулку, подавляя в себе острое желание покрутить заветную ручку: рука прям чесалась сделать это, но слушать очередное нытьё со стороны Седьмого совсем не хотелось, отчего приходилось отдёргивать себя и терпеть. А Седьмой с удовольствием вдыхал запах сирени и морской соли с примесью йода – поживши на Чреве и в Бледном городе, где несколько лет стояла невыносимая вонь разлагающихся трупов и гнилого мяса, все эти чудные ароматы, полные жизни, приносили отраду для лёгких.       Так бы они могли просидеть весь день до самого вечера, как сзади раздался хруст травы под босыми ногами, а потом на плечо каждому легла мозолистая рука. Между ними протиснулось сияющее улыбкой и радостными глазами лицо в обрамлении отросших с годами чёрных волос и слегка чумазое в некоторых местах.       – Ну что? Не скучали тут без меня? – разрушил тишину громогласный голос.       В ответ со стороны Шестой ему в ключицу прилетел удар ладонью.       – Моно! – грозно взвизгнула она, стрельнув на счастливое лицо убийственным взглядом. – Тебя где носит, чёрт возьми?! Ты обещал прийти пол часа назад, какого лешего ты опаздываешь?       Улыбка Моно на секунду спала, когда в грудь зарядили по первое число, но потом она вернулась на прежнее место. Видимо, сегодня настроение Моно испортить ничего не сможет – слишком уж он в весёлом расположении духа.       – Да ладно тебе, не горячись, всё ж хорошо.       Моно вальяжной походкой, перед этим пожав Седьмому руку с звонком хлопком ладони, обошёл качели с другой стороны и уселся с краю рядом с Шестой, которая до сих пор что-то бухтела, напоследок пихнув друга локтем в бок.       – Серьёзно, Моно, ты чего так долго? Мы уже хотели пойти тебя искать, – в отличие от Шестой Седьмой оставался в спокойствии и мягко улыбался своему другу, бросив на землю оборванную веточку.       – Я просто решил по городу прогуляться и посмотреть, как дела обстоят, – ответил Моно, не сдерживая смеха, и попутно с этим приобнял Шестую за плечо, игнорируя её ворчание.       – Ну и? Есть какие-то изменения или все до сих пор под влиянием Трансляции? – спросил Седьмой.       – Да нет, жители давно стали адекватными более-менее, ну хотя бы в телевизоры не пялятся – уже хорошо. Только выглядят, словно из могил пару дней назад повылезали, но это скорее последствия после Башни, – пояснил Моно. – Ничего, я думаю, это временно – совсем скоро Бледный город вернётся в обычную жизнь, я надеюсь по крайней мере.       – Странно, что мы вообще решили вернуться сюда. Уже давно хотел спросить, но никак не решался: почему мы не можем найти другие более безопасные и пригодные для жизни места? – снова спросил Седьмой, с интересом уставившись на Моно. – Я не уверен, что мы способны что-то ещё здесь исправить, ведь город придётся перестраивать весь.       – Дело в том, что это мой родной город, – уверенно ответил Моно. – В этих местах я родился и рос до определённого момента. Короче говоря, это мой дом, который разрушили на моих глазах.       Седьмой молча кивнул, поджав губы. Тут он не мог найти слова протеста или как-то возразить – в какой-то мере Моно можно понять: порой сложно расставаться с тем местом, в котором ты вырос, и где, возможно, был по-своему счастлив и не знал никаких забот.       Однако Моно, витая у себя в мыслях, тихо изложил:       – Но мне кажется, что прежнюю жизнь уже не вернуть. Город снова жив, он свободен, только я сомневаюсь, что всё будет как прежде, – он задумчиво раздул ноздри и смежил веки. – Если всё так и останется, то мы покинем город и будем искать другое место. Тем более я совсем не помню, как здесь раньше было до появления Тощего человека.       В этот момент Шестая прекратила проклинать всё и вся, понимая, что её друг снова постепенно впадает в апатию, и тут же встрепенулась, сжав ладонь Моно в своих пальцах для привлечения внимания и тем самым отвлекая его от неприятных мыслей.       – Так, а ты говорил про какой-то сюрприз, – Шестая вынула ноги из-под плаща, свесила их над землёй и порыве любопытства нетерпеливо поболтала лодыжками, пронзительно смотря на Моно. – Ну и что там у тебя?       – Кстати, да, – Седьмой тоже оживился. – Ты ведь хотел нам что-то показать, не так ли?       – Ах, да, – Моно досадливо хлопнул себя ладонью по лбу. – Я совсем забыл, простите, сейчас… – он неожиданно запнулся на полуслове и повертел головой в разные стороны, окидывая укрытую лепестками поляну беглым нахмуренным взглядом. – А… А где Пятая? Она разве не с вами? Я ей вроде тоже сказал приходить.       – Да она скоро вернётся, – отмахнулся Седьмой. – Пятая с корзинкой куда-то ушла, сказала, что не на долго.       – Ну раз так, то…       – Всем привет, я не опоздала?       Троица синхронно повернула голову на протяжный девичий голос и заприметила, как в сопровождении трёх номов по узкой тропинке меж кустов и деревьев шла Пятая с корзинкой белоснежных ромашек в руке и в таком же жёлтом плаще, как и у Шестой. На её голове тем временем красовался небольшой криво сплетённый венок из ромашек, а пара цветков была продета в косу, лежащую на худом плече.       – Нет, ты как раз вовремя, – улыбнулся Моно, дожидаясь, когда Пятая сядет между Седьмым и Шестой.       – Ну и хорошо, – Пятая удобно устроилась на качелях, кладя корзинку на колени. – Я тут венки нам наплела – поляну ромашек неподалёку увидела и не сдержалась, цветы здесь так редко встретишь.       Пятая буквально искрилась от счастья, когда надевала венки всем на головы. Она мечтала это сделать так давно, стоило ей встретиться с этими тремя, но мир был настолько безжизненным, что ни одного цветочка даже в лесу не росло, лишь одни поганки, трухлявые пеньки да засохшие деревья.       – Моно, ну что за сюрприз-то? Хватит интригу держать, – воскликнула Шестая, поправляя венок у себя на голове.       – Да, ты же нас для этого всех собрал, – произнесла Пятая и поставила корзинку на землю, в которую тот же час залезли сопровождающие номы.       – Помню-помню, не волнуйтесь, – рассмеялся Моно. – В общем, я узнал, что сегодня оказывается первый день лета.       – И? – Седьмой озадачено наклонил голову в бок. – Это, конечно, хорошо, хотя я забыл, как выглядит лето, но всё равно не понимаю, к чему ты клонишь.       – К тому, что я хочу вам показать то, чего мы все добивались так долго за весь наш тернистый путь, – в подтверждение его слов глаза всем ослепил яркий свет, а на лица упал некий шлейф тепла. – Ну вот, самое время.       Через рыхлые зыбкие тучи, которые успели изрядно утомить своим мёртвым видом внутренний мир и покалеченный кошмарами разум, прорезался бледно-жёлтый луч, упав на испещрённую цветами поляну и обогревая долгожданным приятным теплом. Дети внимательно присмотрелись к небу, наблюдая, как на вечно сером небе появился ясный голубоватый островок, а на нём восседало что-то очень большое, круглое и желтое, как пчелиный мёд – то, отчего шло тепло и то, что слепило глаза, оставляя в них мелькающие мушки и заставляя невольно жмуриться. Массовый детский вздох вырвался из маленьких птичьих грудок.       – Солнце… – первой падала голос Пятая, прижимая к своей груди нома. – Ребята, я глазам своим не верю, я оказывается так давно не видела солнце.       – А мне кажется, что я его вообще не видел, – выдохнул Седьмой.       – Моно, это самый лучший сюрприз, спасибо, – в высшей степени восхищения пролепетала Пятая, протягивая руки к солнечным ласковым лучам, словно желала их поймать или потрогать, грея бледные ладошки.       – Я знал, что вам понравится, – в полголоса произнёс Моно.       Он внимательно следил за реакцией друзей: за их широко раскрытыми ртами, за отражающимся солнцем в трёх парах глаз, за медленно растягивающимися в улыбки губами. Что может быть ещё ценнее и дороже, чем счастье в родных к сердцу лицах? Для одних смыслом жизни являются несметные богатства, для вторых простая крыша над головой, для третьих роскошно накрытые столы, а для Моно – его маленькая приобретённая пять лет назад семья. Хоть они вовсе не родные по крови, толком не знали, откуда родом, кто их родители и как здесь оказались, но не было никаких сомнений, что для Моно данная троица как драгоценная жемчужина из глубоких вод океана.       Тут Моно невзначай обратил внимание на Шестую. Та всё это время молчала, сидела с выпрямленной от изумления спиной и откинутым назад капюшоном, подставляла всегда замерзающие ладошки под бледно-медовый свет, шевеля пальчиками, словно она его тщательно щупала, пыталась запомнить новое для неё ощущение, остерегаясь, что солнце вышло из-за туч совсем недолго, и через секунду уйдёт, забрав с собой тепло. Моно плавно наклонился к ней ближе, едва касаясь кончиком носа до смольных лохматых волос, и прошептал ей на ухо, обдавая горячим дыханием:       – А ты рада солнышку, Шестая?       Она вздрогнула, не ожидая более услышать что-то ещё, кроме дуновения ветра, воплей чаек и тихого восхищённого лепета от Пятой и Седьмого. Шестая подняла взгляд на друга: на неё неотрывно в ожидании ответа смотрели тёмно-карие глаза, в которых сияло что-то новое, совершенно незнакомое и вместе с тем возвышенное; так как Шестая находилась очень близко к Моно, она без труда ощутила громко бьющееся сердце в чужой груди. К сожалению Шестая пока не понимала такой неожиданной реакции организма, лишь так же шёпотом ответила:       – Да… Я очень рада…       Она услышала от него гортанный смешок. Моно длинными мозолистыми пальцами коснулся до ворота серого пальтишка, вынул из шарфа тот самый жёлтый цветочек, который ему подарили те самые девчонки из интерната, и зацепил его за волосы Шестой на уровне виска.       – А где ты его нашёл? – спросила Шестая, щупая пальчиками пушистый бутон над своим ухом.       – Да так, в переулке нашёл, – уклончиво ответил Моно: про то, что ему этот цветок подарили бывшие фарфоровые подруги, он решил не говорить – мало ли, вдруг разозлится.       Шестая в знак благодарности положила голову на плечо Моно, попутно с этим прислонясь к его груди, а тот в свою очередь мягко приобнял её одной рукой и губами прикоснулся до взъерошенной макушки. Казалось, совершенно обычный для них жест: в девять лет во время привала каждый раз сидели так, прижавшись друг к дружке, чтобы согреться после скитания по дождливым улицам Бледного города. Однако сейчас Моно волнительно трепетал, чувствовал, как перехватывает дыхание при ощущения родного тепла и едва уловимого запаха.       Новые, начисто чуждые чувства, но такие приятные, тёплые, даже возвышенные. Постепенно бросало то в жар, то в холод – было одновременно неописуемо хорошо, и дышать тем временем становилось тяжелее, словно грудь придавило наковальней. Шестая испытывала то же самое, от того растеряно хмурила брови, особенно, когда в районе скул теплился жар. Для них двоих всё это непроторённое – сложно им понять, что происходит внутри, когда они находятся рядом друг с другом. Моно считал подобное чувство очень близкой дружбой, но со временем начал в этом сомневаться, а Шестая даже не задумывалась о незнакомых ощущениях – они ей приятны, отрадны, не отдавались какой-то приторной сладостью, уносили в некий тёплый маленький рай, похожий на тот, в котором её заключали при обращении в монстра под стражей Сигнальной Башни, только в это раз им не угрожала опасность, и всюду было светло, на душе легко, а в груди щебетали жаворонки.       Моно прислонился головой об макушку подруги и слабо оттолкнулся ногами от земли, приковывая взгляд к ослепительному жёлтому кругу и заставляя доску на верёвках медленно качнуться. Пятая и Седьмой явно не обращали на них внимания и игрались с номами в корзинке, а когда качели пришли в движение, оставили маленьких существ в покое и тоже начали помогать раскачивать их небольшой единственный аттракцион.       Так они просидели на качелях несколько часов, наслаждаясь и любуясь ласковым ярким солнцем, под крики чаек, вой ветра, шум морских волн и скрип старой ветки дуба, окруженные ветреным танцем лепестков сирени и дикой яблони.