two pianos, two hearts

— Слушай, — неуверенно начал Джордж, уже собираясь дёргать ручку входной двери и идти домой, — я... Спасибо тебе за всё, — парень решился поднять взгляд и встретиться с двумя искрами напротив, — я же смогу прийти ещё? Клэй зависает. Смотрящие на него карие глаза такие глубокие, тёплые, невинные, так и светятся какой-то... Нежностью? Ему, кажется, задали вопрос, да? Вот дерьмо. Так не хочется выходить из собственного мира мыслей и эмоций, особенно когда видишь его отражение в чужих прекрасных очах. Блондин несколько раз моргает и со вздохом возвращается на землю. — М-м.... Ну, да, конечно, — юноша очень старался переварить еле поступившие в мозг слова, — хоть завтра! Британец слегка нахмурился, но почти сразу же радостно фыркнул и приоткрыл дверь. — Хорошо, — парень пожал плечами, — тогда до завтра, Клэй? — До завтра, Джордж, — тихо ответил младший, расплываясь в улыбке и подходя ближе, — жду к этому же времени. Был крайне рад пообщаться, — Дрим облокотился на стену, высунул голову и стал взглядом провожать гостя, уже прошмыгнувшего за порог. — До встречи, — шепчет брюнет, пристально наблюдая, как медленно Клэй скрывается за проклятым куском железа и чувствуя, как постепенно сзади подкрадывается досада, мягко обнимая плечи холодными руками. Прощаться не хотелось. Совершенно. Но они провели вместе почти весь оставшийся день — во-первых, нельзя забывать о личном пространстве, а во-вторых... Каждому из этих двоих было о чём подумать наедине с собой.

***

Разве может один-единственный человек занять столько места в голове? Блондин перебарывает себя и наконец закрывает дверь на замок. Он не выдерживает — начинает рвано дышать и скатывается вниз по стене на пол прямо в прихожей. Щёки горят, сердце агрессивно стучит по рёбрам, пальцы сами зарываются в золотистые волосы, и юноше приходится прикусывать язык, чтобы просто не закричать. Он ожидал что угодно. Кого угодно. Но не скромного британского мальчика, больше напоминающего булочку с корицей, тая́щую в себе ещё и потрясающую начинку из великолепных души и интеллекта, который ворвётся в его тихую жизнь и устроит в ней адский пожар всего за несколько часов, вырвет из груди колотящийся орган голыми руками и оставит себе, как трофей. Парень до последнего думал, что такое бывает только в каких-нибудь глупых романах, где всё кончается, как в сказках для малышей. Но, видимо, Джордж Дэвидсон действительно оказался тем, кто словно сбежал из какого-то сопливого фильма прямо на первом показе в кино, оставляя зрителей без долгожданной мелодрамы. Блондин не мог описать это чудо в виде человека как-то иначе. Нужно было сконцентрироваться, успокоиться, дать себе время — но глаза продолжают бегать, а мир вокруг будто начинает трещать по швам, в итоге разрываясь с по-странному мелодичным скрипом. Такое вообще возможно?

***

Разве может один-единственный человек занять столько места в голове? Джордж, словно находясь в тумане, наконец заходит домой. Парень искренне не понимает, как можно быть таким наполненным эмоциями и опустошенным разлукой одновременно. Как можно настолько тянуться к человеку, все твои знания о котором — лишь верхушка айсберга, которая, однако, уже способна сделать пробоину в корабле и утопить к чертям весь экипаж, как можно относиться к этому «куску льда» так... Трепетно? Опять сплошные вопросы. Последний раз у Дэвидсона было такое лет в пятнадцать. Стоило только увидеть того самого человека — кровь бурлит, в голове вспышки, а под ногами лужа кипятка. Знакомо, да? Звучит так наивно и по-детски, но... Это ли не эйфория? Это ли не что-то чистое, яркое, короткое, как летняя ночь, но не менее прекрасное? Это ли не влюблённость? Брюнет трясёт головой, разгоняя рой надоедливых мыслей, лезущих в разум. Потом. Сейчас главное — отдышаться.

***

Глубокая ночь. Британец распахивает глаза, отбрасывает одеяло в сторону, уставше вздыхает и переворачивается на другой бок в надежде, что это поможет. Тремя минутами ранее в своей постели не мог удобно устроиться Клэй. Парень ворочался, менял подушку, вставал, ложился обратно, опять вставал, но ничего не спасало. С открытым нараспашку окном было душно, и постоянно казалось, что чего-то не хватает. Невыносимо. А ведь две души лишь хотят прикоснуться друг к другу, но упираются в дурацкую стену. Чтоб её.

***

Звонок в дверь резко отрезвляет, заставляя слегка дрогнуть всем телом, подвергая опасности чашку кофе в руке. Он снова здесь. Замок быстро щёлкает несколько раз подряд, дверь приветливо открывается и они наконец-то снова видят друг друга. — Доброе утро, — опять звучат два голоса в унисон, вызывая тёплый смех. — Заходи скорее, — блондин кивнул головой в сторону комнат и отошёл, позволяя Джорджу войти. Только в этот момент он заметил небольшую коробку в руках гостя, — Что это? — Ты вчера сказал, что у тебя закончилось любимое печенье, — Дэвидсон улыбнулся, — ну, и... Вот, держи, — парень с гордостью протянул упаковку Дриму. Брюнет не любил ходить в гости с пустыми руками. — С-спасибо большое, но... Наверное, не стоило? — Клэй был приятно поражён подобным жестом. Юноша немного смутился, но всё же не смог не принять подарок. — Да брось, — кинул британец, разувшись, — это меньшее, что я могу для тебя сделать. Царила слишком благостная атмосфера. Не было страха ощутить на себе противные щупальца дискомфорта, непонимания и неуюта. Парни знали о существовании друг друга всего около месяца, а провели вместе и вовсе часов 6 — но почему-то казалось, что они были близки уже как минимум года два. Это бесконечно восхищало. — Хей, Джордж, — Клэй обратил на себя внимание, — не хочешь сыграть сегодня что нибудь сам, вместо меня? Сегодня воскресенье, без трёх минут двенадцать, а нарушать традицию я не намерен, — парень вопрошающе посмотрел на гостя. — Но... — Никаких «но», Мистер Дэвидсон, если бы я не был в этом заинтересован, я бы не предлагал, — младший громко перебивает и начинает сиять восторгом, когда Джордж, шутливо закатив глаза, всё-таки подходит к фортепиано, усаживается на банкетку и откидывает клап. — Какой же ты, чёрт возьми, высокий, — Дрим хихикает, наблюдая, как брюнет регулирует высоту стула для удобства. Американец встаёт сбоку и вместе со вдохом набирается не только воздуха, но и терпения. — Давай, — шепчет блондин, — позволь мне услышать то, что у тебя внутри. Британец закрывает глаза, расслабляется, выпрямляет спину и заставляет пальцы начать мягко порхать по клавиатуре. Одна из его любимых мелодий — незамысловатая, лёгкая и светлая, но такая родная. Джордж настолько увлекается процессом, что не замечает сначала испепеляющего, изучающего, пламенного взгляда на себе, а затем останавливается и глубоко вдыхает, когда осознаёт, что Клэй подошёл сзади, наклонился, устроил свои руки по бокам от его и теперь находится слишком рядом. — Извини, я не хотел тебя пугать, — блондин бормочет низким, тихим голосом где-то в опасной близости, посылая по спине табун мурашек, — продолжай. Я просто покажу, что сюда можно добавить, — речь больше походит на ласкающее слух мурчание, растворяющее в своём невесомом бархате. Дэвидсон собрался (что сделать оказалось крайне сложно) и осторожно продолжил исполнять. Младший сразу же подхватил ритм и стал с ювелирной точностью, не мешая брюнету, стучать по нужным клавишам, привнося в музыку совершенно новые оттенки звучания. В груди царапались шипы распустившихся роз. Обычная игра в четыре руки, да? Не для них. Джордж позволил Клэю привнести его частичку в песнь своей собственной души, заполнить пустоту и решить внутреннюю головоломку. Это значило намного больше, чем любые, самые красивые слова, которые он когда-либо мог услышать в свою сторону.