Я - Москва, ты - Питер

Особенность русского человека — это расставлять приоритеты. И если русский человек решил выпить, в любую погоду и в любом состоянии он через огонь, воду и медные трубы прорвется к магазину, пока алкоголь ещё продают. Так что через десять минут мы доскакали до ближайшего супермаркета и теперь спорили о том, что же мы в итоге будем пить. — Да не пью я вино, отстань! — шипела я, целеустремлённо шагая к стеллажу с водкой. — В водке нет романтики, ты хочешь напиться, как каждый второй алкоголик? — не оставал парень, пытаясь меня обогнуть и повернуть в сторону белых полусухих. — Во-первых, не каждый второй алкоголик может себе позволить хорошую водку, а во-вторых, мало ты в романтике смыслишь! — я пыталась дотянуться до Мороши, хоть меня от неё и оттаскивали по плитке подальше. — Не вижу ничего романтичного в похмелье. — А, хочешь сказать, от водки у тебя его не будет? — он остановился, претенциозно глядя на меня с высоты своего роста. — Нет, — невинно распахнула я глаза, утыкаясь ему в грудь подбородком. Парень тут же прикинул что-то в уме и протянул руку в сторону заветной бутылки. — Уговорила. — Теперь надо что-то на закусон взять. — Зачем? — Ты дурак выпивать без еды? Второй акт споров не сокращал время наших покупок, а часики тикали нещадно. Меня же сложно было повернуть с пути, так что я с уверенным видом брала все, что считала нужным. Мозг параллельно заунывно и отчаянно напоминал о двух случаях микросмерти, оба после крепкого алкоголя. Я же к этой вертящейся мысли уже так привыкла, что только отмахивалась от неё, как от надоедливой мухи. — Курить хочу, — вздохнула я, пока кассирша с недовольным видом пробивала сок и всякую мелочь за пять минут до закрытия магазина. — Иди, я догоню, — кивнул он, лениво кидая продукты в телегу. Я нахмурилась, не понимая аферы, и не сразу заметила, что разделительной палки давно нет, и все это валится в один чек. Осознание, по всей видимости, отобразилось на моём лице, и он энергичнее начал меня подпихивать к выходу, избавляя себя от необходимости спорить со мной ещё и на эту тему. — Давай-давай, иди. Смутившись этой ситуации, я все же вышла и нервно покопалась в кармане, доставая сосалку. Понятно, конечно, я потратилась на билеты туда-обратно, и недолгое проживание он берет на себя, как виновник происходящего, но мой счёт, оплаченный кем-то другим, ввергал меня в неприятное ощущение долга. — Деушка, сигареты не будет? — поблизости пахнуло перегаром. Я машинально обернулась и ничего неожиданного не увидела, конечно. — Нет, — коротко бросила и увела взгляд в сторону. Тень едва разумного тела качнулась и приблизилась к моей. — О, вы не кур?.. А давай-те познакомим-мся, — меня затошнило. Я крутанулась на месте и дернулась в сторону, жёстко полоснув по нему взглядом. — Не хочу. Спасибо. — Пож-жалуйста, — пьяная, бредовая улыбка. — Де-деушк… Ну приплыли. Теперь нужно дождаться конца реплики, чтобы послать пожестче, иначе он просто меня не услышит. Но быстрее, чем это произошло, до нас донёсся грохот несущейся тележки. Я только и успела обернуться, чтобы застать картину лихо тормозящего шумахера, как тут же меня спешно запихали поверх продуктов и с дьявольским хохотом укатили в ночь спального квартала. — Ты ебанутый! — захлебываясь от смеха и восторга, несвоим голосом заорала я под аккопанемент все удаляющегося зова охранника магазина, даже не пытавшегося за нами гнаться. Мой личный водитель транспорта завывал строчки Аллегровой, не останавливаясь и несясь по тротуарам. Дикая тряска, мой смех дрожал от минимальных трещин, что не давало и шанса успокоиться. Ноги торчали вверх из бортиков, перед глазами неслась листва и куски бархатной парчи тёмного неба в мелких стразах, и вдруг все мечты стали возможны. — Подожди, остановись! — отдышавшись, попросила я. — Хочу кое-что попробовать. Он послушно притормозил у одного из домов и согнулся в попытке выровнять дыхание. Я покопошилась на коробках с салатами и соком, как жук — кверху лапками, пытаясь поменять положение, но едва у меня начало получаться, как моя тачила куда-то поехала. Благо, без страховки я не осталась. — Переверни меня, — проскулила я, бултыхая конечностями и издавая звуки отчаяния. Хитрые глаза на перевернутом лице появились откуда-то сверху и ехидно сощурились. — А что мне за это будет? — Да что хочешь, но переверни! Последовало издевательское хмыканье, и ко мне потянулись руки, вытаскивая меня из западни, как младенца из коляски. Хмыканье прекратилось, когда оказалось, что это не так и просто. — Не рассчитывал, что будет сложно, — зафыркал он, с трудом перенося вес. Я в свою очередь цеплялась за него, как могла, чувствуя себя весьма неуверенно в воздухе. — Подозреваю, что ты вообще ничего не рассчитывал. — Я тебя сейчас обратно положу и оставлю так до утра. — Эй, это твоя идея! Нечестно меня оставлять жертвой обстоятельств! — гневно нахмурила я на него брови. Мы на короткое время зависли, пока он держал меня чуть выше себя, позволяя мне смотреть на него сверху вниз. — Зачем ты меня угнал? — Мне показалось, что либо это сделаю я, либо кто-другой, — поделился он переживаниями, вызвав у меня смех. — Что ты ржешь? — Из всех знакомых и незнакомцев, с которыми я побывала в таких ситуациях, только у тебя хватило ума меня выкрасть, — хихикая, я положила голову ему на плечо, постепенно сползая на ноги с его рук. — С тобой нельзя как-то иначе, — в оправдание смущённо пробормотал он. Глаза почему-то заслезились, и я отвернулась, отойдя в сторону. Луна выглядывала из-за крон деревьев, освещая нас, как одинокий прожектор — театральную сцену. Запрокинув голову, я пристально вгляделась в неё, с тоской вспоминая много похожих ночей, связанных с другим человеком. Он тоже крал меня, не оставляя времени на подумать. — Что-то не так? — заподозрил неладное парень, качнувшись в мою сторону и попытавшись ухватить край мантии, но она ускользнула у него из-под пальцев. — О, как ты могла меня променять, — тихо, едва слышно, как русалочью песнь напела я, исчезая в тени деревьев. — О, Господи, как тебя понимать?

Твои синие глаза — чудеса! Умираю третий день, Кто сказал, так нельзя? Отстань! Ты болезнь, ты — есть, меня — нет! Делаешь себе царапины и лезешь на свет

Я кружилась и будто скользила в ночи, прячась и исчезая прямо на глазах у парня, пытающегося меня найти среди тёмных стволов деревьев.

Пощади меня, пощади меня, девочка-рассвет Капелькой нектара, капелькой — в яд Площади горят, площади горят Ведьм у нас сжигают Видимо, на этот раз забыли тебя

Появляясь в серебре лунного света, снова терялась длинных тенях. Смеялась, плутала и игралась с шумным силуэтом, будто играющим со мной в поддавки.

Я вижу во сне красивую смерть, Где синим огнем ты будешь гореть Твои синие глаза — чудеса! Умираю третий день, Кто сказал, так нельзя? Отстань! Ты болезнь, ты — есть, меня — нет! Делаешь себе царапины и лезешь на свет.

Я сливалась. Тень делала меня тенью. Свет делал меня золотом. Я пела и бежала от воспоминаний, от режущих нутро мыслей, бежала и тянула за собой кровавые следы, теряя прозрачные капли слез и будто того не замечая.

Пощади меня, пощади меня, девочка-рассвет! Капелькой нектар, капелькой в яд Площади горят, площади горят Ведьм у нас сжигают, Видимо, забыли тебя

Звук вибрировал у груди и был осознаннее всего остального. Весомее и живее меня, города, вечной луны и бесконечности времени.

Твои синие глаза — чудеса! Умираю третий день, Кто сказал, так нельзя? Отстань! Ты болезнь, ты — есть, меня — нет Делаешь себе царапины и лезешь на свет

Вступила вдруг другая партия, поймав меня в плутаниях собственных страданий. Руки сжимали, не давая сбежать, свет будто делал все молочно-белым. Я смеялась, кашляя и сбрасывая солёные капли с глаз.

Пощади меня, пощади меня, девочка-рассвет Капелькой нектара, капелькой — в яд Ведьм у нас сжигают, Видимо, забыли тебя