Самоконтроль

10-ое августа 1977

— Хорошо торкает. Сириус развалился на ковре перед огромным панорамным окном в гостиной. Джеймс сидел на диване и докуривал косяк. Сириусу жгло глаза от дыма. — Да. — Ты в курсе, что на нас это все может действовать не так, как на маглов? Я про траву и вот это… Все. Типа, у нас другая кровь или что-то в этом роде. Джеймсу трудно было ясно выражаться в такие моменты. Сириус усмехнулся. — С чего бы это? — Не знаю, Лунатик как-то об этом говорил. Он же не курил тогда, помнишь, в прошлом году, когда мы— — Ясно. Уголки губ Сириуса опустились. Он не мог понять, было ли это совпадением или Джеймс специально постоянно подводил разговор к Ремусу. Ремус. Ремус Ремус Ремус… Бессмысленный набор букв. Сириус ассоциировал это имя с синим цветом. — Когда ты припер траву на Рождество, — закончил Джеймс. Сириус закрыл глаза и почувствовал, как капелька пота стекает по его голому животу. Джеймс ассоциировался с красным. А Сириус — с зеленым. Сириус всегда с зеленым. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Джеймс молчал. Сегодня было спокойно. Сириус полюбил лето. Спустя какое-то время Джеймс шумно вздохнул, — С тобой связывался Грюм? — Да, — Сириус устало потер глаза пальцами, — Какое-то слишком мелочное дело для него. — Бьюсь об заклад, что это Дамблдор ему нашептал. — Может. Они помолчали. — Я только за, Сохатый, — Сириус прервал молчание, перевернулся на живот и посмотрел Джеймсу в глаза, — Нам не помешало бы проветриться. Даже если война так и не начнется, как они говорят, разобраться с шайкой Сивого было бы нам только в плюс. Но… — Сириус безнадежно вздохнул, — Это бесполезно. Он не согласиться. Ты же сам это понимаешь. — Нет, знаешь, что, Бродяга, — Джеймс раздраженно потушил сигарету о керамическую тарелку и резко поднялся с дивана, — Ты просто боишься, вот и все, — он поднял брови и указал на него пальцем, — Ты просто ссыкло, вот, кто ты— — Иди к черту, Поттер, — Сириус нахмурился и перевернулся обратно на спину, заведя руки за голову. — Нет, это ты иди к черту, Сириус, — Джеймс обошел его и встал спереди, закрывая собой солнечные лучи, — Я понимаю, что это всё твои… — он развел руками в поисках слов, — Проблемы из-за Блэков и все такое… Но сейчас же все хорошо, черт возьми, Сириус! Мы занимаемся какой-то полной херней все лето, и тут Орден подкидывает нам неплохое дело, а ты, твою мать, отказываешься, потому что боишься извиниться перед своим чертовым лучшим другом. Ты ведешь себя как полный придурок, Бродяга. — Ну так иди и займись этим сам, Джеймс, — Сириус приподнялся на локтях и повысил голос. Он впервые разозлился по-настоящему за это лето, — Хватит везде меня за собой таскать, я больше не твоя ответственность. Я навечно, поверь мне, до конца своих дней благодарен за все, что ты и твои родители для меня сделали, — он приложил ладонь к сердцу, — Но хватит делать вид, что мне десять лет. Нет, правда, Сохатый, я— — Потому что ты ведешь себя, как будто тебе десять лет, блять, — он покраснел, — Скажи мне, какой у тебя план? Сдохнуть из-за героина, как твой чертов Моррисон? О, да, какая значимая и наполненная смыслом жизнь, — он вскинул руки. — Нет никакой значимости, — тихо ответил Сириус и встал с пола. Джеймс снова вскинул руки и раздраженно выдохнул. Сириусу захотелось выйти из комнаты. — Я напишу Ремусу, ясно? Или миссис Люпин. Если приглашение еще в силе, у тебя нет выбора, ясно? Сириус покинул гостиную и закрыл за собой дверь.

***

Солнце снова садилось. Лучи пробивались сквозь шторы, и летний ветер приносил в комнату свежий воздух. Сириус сидел у подножья кровати в одной из спален особняка и смотрел на пустырь. Точнее, он не видел то, на что смотрел. Он держал в правой руке недавно открытую бутылку пива, а в другой — шкатулку с письмами. Благодаря заклинанию расширения она помещалась в одной руке, несмотря на то, что в ней хранились стопки писем не меньше, чем за десяток лет. Она была единственной фамильной вещью Блэков, которую Сириус не ненавидел. Он держал ее в руке уже десять минут, но был занят кое-чем другим. Сотни мыслей проносились по его сознанию с огромной скоростью, он находился почти что в трансе. Когда он внезапно откусил очередной кусок кожи с губ и почувствовал привкус крови во рту, Сириус пришел в себя, опустил взгляд на шкатулку и повертел ее в руках. Тяжелая, созданная из натурального обсидиана, с искусно выгравированными рельефными змеями на крышке. Сириус опустил бутылку пива на пол, и его рука непроизвольно потянулась к подвеске с лунным камнем у него на груди. Он сжал камень в ладони. Он нагревался только в полнолуние. Сириус наконец открыл шкатулку и достал оттуда верхние письма. Последнее было от Мэри, до этого он получал несколько записок от Джеймса, а все остальные приходили не позже марта. Он достал то, что искал, сложил все остальные обратно, закрыл шкатулку и отложил ее в сторону. Сириус снова бессознательно откусил кожу с губ и зашипел от боли. Он вертел в руках конверт без адресата и отправителя и чувствовал свое сердцебиение слишком сильно. Конверт был вскрыт давно, Сириус достал из него надежно свернутые втрое листы пергамента, защищенные чарами исчезновения чернил, и глубоко вздохнул. Он смотрел на пустую бумагу и не мог снова начать читать, у него потели руки. Резко захотелось курить. Когда он вскрывал письмо в первый раз, он был пьян и весел, даже слишком. Сириус не выдержал и отправился за сигаретой. Было какое-то удовольствие в том, чтобы оттягивать момент встречи с неизбежным, поэтому когда он вернулся, он еще какое-то время просто смотрел на пустую бумагу и не мог прийти в себя. Затянувшись особенно сильно, он все-таки развернул первый лист, и чернила начали любезно проявляться на желтоватом пергаменте по мере того, как Сириус читал: » Прости, что я говорил о том, что самым прямым образом касается тебя, с кем-то другим. Мне было необходимо рассказать кому-нибудь о происходящем со мной по твоей вине, потому что ты делаешь мне больно, и это очень трудно держать в себе. Надеюсь, ты извинишь меня за разговоры о тебе за твоей же спиной (не уверен, что ты говоришь обо мне с кем-то посторонним, я, к счастью или сожалению, знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предполагать, что ты никогда не позволил бы себе подобной слабости) хотя, когда ты дочитаешь письмо до конца, это при любом исходе не будет больше иметь значения. » Сириус опустил письмо и снова сделал глубокий вдох. Чернила исчезали, как только он отводил взгляд. Он закрыл глаза и откинул голову назад. Не было никакой логики в том, чтобы так нервничать. » Я почти (только почти) уверен, что это доставляет тебе удовольствие. Поневоле в моей голове выстраиваются тысячи гипотез о том, почему ты поступаешь так. Я оказался не достаточно смел, чтобы поговорить с тобой лицом к лицу. Я абсолютно точно не смог бы вынести и минуты подобного диалога. Мне посоветовали написать тебе письмо. Потому что я наконец-то набрался смелости быть с тобой откровенным, но между нами слишком много недосказанностей, чтобы импровизировать. В письме же я смогу выразить все, что хочу, и у тебя самого будет время досконально все проанализировать и подготовить ответ. Не сырой взрыв эмоций, который мог бы напугать тебя при разговоре лицом к лицу, а тысячу раз перепроверенный, хорошо отшлифованный и продуманный ответ. Я знаю, что тебе так легче. Даже если мне — нет. Все равно, если ты решишь ничего не отвечать, сделаешь вид, что ничего не получил, или вовсе не прочтешь этого письма — я сделал все, что мог, пусть будет так, как будет. Какой-то частью себя я все еще допускаю, что все, о чем я пишу — моя же иллюзия, и между нами не было ничего, кроме давней дружбы, вылившейся в недопонимание ввиду взросления. Я знаю, что дружба не вечна, хоть ты и Джеймс всегда утверждали обратное. Тогда ты только удивишься и посмеешься. Я боялся того, что ты будешь смеяться надо мной, но теперь мне плевать. Ты извел меня. Я ненавижу то, как ты со мной разговариваешь. Я не понимаю, почему ты так груб, но я также не могу позволять тебе так обращаться со мной. Прости, но то, как ты стрижешься в последнее время, — кошмар. Тебе не идет эта идиотская прическа. Я не могу смотреть, как ты яростно отбиваешь бладжеры на поле, я знаю, что ты злишься, когда я не прихожу на матчи, уж в этом я полностью уверен. Я знаю, почему ты так зол, но не могу тебе помочь. Ненавижу то, что ты не позволяешь мне этого сделать. Я вижу то, что с тобой сделала твоя мать, поверь, только от этого нет никакого толка, пока ты так яростно отгораживаешь себя ото всех. Ненавижу то, что ты не говоришь о том, что тебе грустно, плохо, обидно и тошно. Я знаю, что ты думаешь, что никто по-настоящему не ценит тебя, и я ненавижу это в тебе. Это не правда. Меня выводит из себя то, что ты видишь во мне врага, несмотря на то, как сильно я хочу тебе помочь. Ненавижу то, что ты не слушаешь. Я не могу предсказать твои действия, но понимаю твои мотивы. Ты невыносим, и я не могу ничего с этим сделать. Ты делаешь меня слабым. Ненавижу, что не могу произносить твое идиотское имя вслух. Ненавижу, что ты не приходишь ночью, что ты где-то один или с кем-то, и я не знаю, где. Ненавижу, когда тебя нет рядом, и то, что ты не говоришь, куда ты уходишь. Ненавижу, что ты никогда не берешь меня с собой. Ненавижу, что я так завишу от тебя, что один твой взгляд, одно твое слово может сделать мой день лучшим или худшим днем в неделе. Ты делаешь мне больно. Из-за тебя меня словно разрывает на части, но стоит тебе обронить хоть словечко, улыбнуться, пошутить или прикоснуться ко мне — я снова не могу ненавидеть тебя. Мне нужно перестать ждать. Об этом мне тоже сказали. Я жду от тебя чего-то, и это разбивает мне сердце. Я знаю, что в этом виноват только я. Мне сказали, что если ты не ведешь себя так, как этого хочу я, это не значит, что ты не делаешь ничего совсем. Это эгоистично с моей стороны — разрушать дружбу. Я не смогу забрать слова назад, с дружбой будет покончено в любом случае. Мне сказали вынести для самого себя все хорошее из того, что я чувствую к тебе, и перестать ждать от тебя чего-то, что ты мне никогда не обещал. Но я не могу так. Это ужасно эгоистично с моей стороны — желать, чтобы ты чувствовал то же самое ко мне. Я ненавижу себя за то, что хочу заставить тебя испытывать что-то, за то, что мне неприятно видеть тебя с другими, видеть, как тебе хорошо не со мной. Это выводит меня из себя. Я не могу просто любить тебя со стороны, поэтому я пишу тебе письмо и жду ответа. Пожалуйста, перестань. Побудь искренним хотя бы мгновение и положи этому всему конец, я больше не могу тебя видеть. Пока я буду класть это письмо тебе на подушку, у меня будут дрожать руки. Интересно, у всех, кто признается тебе в любви, присылает приворотные зелья, обнимает тебя, они дрожат? Почему я так хочу отличаться от них? Наверное, снова хочу значить для тебя больше, чем они все. Это глупо. Р. » Сириус опустил руки и снова запрокинул голову назад. Он пялился в рельефный потолок и проговаривал в голове строчки из песен. Что-то еще более опустошающее было в том, что этому письму было несколько месяцев. Сириус ничего не сделал. Он прочитал это письмо на семнадцатом дне рождения Джеймса, когда Ремус отправил его в спальню посреди вечеринки, спрятал его в шкатулку, а на следующий день сделал вид, что вообще ничего не читал. Ему тогда казалось, что поступить так будет лучше всего. Многие мысли, казавшиеся ему нормальными тогда, теперь ставили его в ступор. Должно быть, с ним действительно было что-то не так. Ремус был не прав, то, что он называл дружбой, не прекратилось, ведь Ремус не мог просто спросить Сириуса о том, получил ли тот письмо, а Сириус проделал очень хорошую работу над тем, чтобы вести себя как ни в чем не бывало. Ремус стал мрачнее, да, он стал проводить в одиночестве немного больше времени, чем обычно, больше общался с Лили, чем, к слову, потихоньку настраивал против себя Джеймса, хоть тот и пытался это скрыть, но по большей части ничего не изменилось. Сириус и Ремус стали общаться еще хуже, чем раньше, но на это никто не обратил внимания, потому что так продолжалось в принципе весь год. Ничего не менялось до первого июня. I go to sleep And imagine that you’re there With me Ремусу нравилась эта песня в исполнении Марион Мерц, хоть Сириус и говорил, что оригинал звучит лучше. Сириус улыбнулся, вспомнив о маленькой красной пластинке, на которой эта песня была записана. Он помнил, что на третьем курсе они мечтали записать свою собственную. Тридцать первого мая Сириус проснулся с ужасной головной болью. Он не знал, от чего именно, но это и не имело большого значения. Уже сейчас Сириус понимал, что жизнь как будто специально подводила его к тому, что он совершил в полнолуние. После отвратительных пяти часов занятий они вчетвером пытались отдохнуть во дворе Трансфигурации, что случалось достаточно редко в последнее время. Старосты водили учеников группами через замок из-за происшествий со сторонниками Пожирателей Смерти, и Ремус сказал что-то о том, что это неправильно, что это настраивает всех друг против друга еще больше, и Сириус, разумеется, не согласился. Он был голоден, и у него болела голова, за некоторое время до этого он поймал на себе пустой взгляд Регулуса, проходящего мимо в группе слизеринцев, поэтому не было ничего удивительного в том, что Сириус разозлился. Они снова начали спорить, но уже не так, как раньше, не игриво и не ради развлечения, а с яростью, чтобы вымести друг на друге злость. Это продолжалось, пока не вмешался Джеймс, пока Питер не бросил в сторону покрасневшего Ремуса тревожный взгляд, и пока Сириус не сорвался с места и не пошел в сторону входа безо всякого сопровождения. Это стало привычным чувством для него — ненавидеть всех и все вокруг, в том числе и себя, но именно в этот день он больше не мог сдерживать его в себе. Сириус помнил, как отправился на поиски Регулуса в западное крыло, как столкнулся со Снейпом и обрадовался возможности наконец выплеснуть это тяготящее чувство в нужное русло. Он был не совсем в себе, хотя это и не оправдание тому, что он сказал. Снейп не был глуп, хоть и казался заторможенным. Скрывать от него то, о чем он и так догадывался, и до этого дня было сложно. Как Сириусу казалось теперь, тогда в коридоре на третьем этаже он выложил абсолютно все карты на стол, раскрыл все, что только можно было раскрыть. Тогда, после того, как в их со Снейпом милую беседу вмешался староста Слизерина, Сириус чувствовал невыносимое чувство перевозбуждения. Он не спал около тридцати шести часов перед тем, как полная луна взошла над Хогвартсом первого июня и все навсегда разрушилось. Он не знал, что именно Дамблдор сказал Снейпу. Сириуса лишили всевозможных привилегий, в том числе и места в квиддичной команде, МакГонагалл провела с ним тихую, как ей казалось, понятную беседу, Джеймс дал понять, что между ними все как раньше, Дамблдор постарался сделать так, чтобы никто ничего не узнал, хотя это, судя по письму Мэри, не совсем сработало, но главное — Ремус больше не разговаривал с Сириусом. Разумеется. Теперь в голове Сириуса эти воспоминания не вызывали никакой особенной реакции, но тогда все выглядело достаточно трагично. Он не просто не разговаривал с ним, он сделал вид, что ни его, ни Джеймса, ни Питера, ни Лили, ни кого-либо еще больше не существует. До последнего Сириус не понимал, почему для всех это стало такой катастрофой, он не мог осознать, что сделал что-то не так до того момента, пока не переехал в дом Альфарда и не забылся. Возможно, он медленно приходил в порядок, потому что теперь его мозг давал ему возможность оценить все с точки зрения адекватности. Он поступил плохо. Теперь он это знал. Сириус поднялся с пола и сложил письмо в шкатулку. Самым верхним теперь оказалась записка Джеймса о том, что Люпины ждут их у себя в любое время и будут очень рады их приезду. Сириус потушил сигарету и поставил шкатулку на полку возле кровати.

12-ое августа 1977

Сириус сидел в одном из парков Челси и смотрел на большой постер Sex Pistols в витрине магазина пластинок. Его байк стоял неподалеку. У него потели ладони, несмотря на видимое внешнее спокойствие. Он пытался сосредоточиться на нарисованном на постере лице Джонни Роттена, которому он был обязан большой частью своих мнений о магловском мире. Джонни Роттен не нравился Ремусу, они часто спорили на тему Sex Pistols в школе. Когда они еще спорили. Сириус нервно вздохнул, восстановив это в памяти. Их прошлые интеллектуальные дискуссии теперь казались чем-то невозможным. Трудно было представить, что они когда-то могли быть настолько близки. Сириус поднял глаза к небу и рвано вздохнул. Джеймс должен был аппарировать в парк из штаба Ордена с рекомендациями Грюма, чтобы они вместе отправились в Уэльс на байке Сириуса. Джеймс был приятно удивлен тем, что члены Ордена поставили анти-аппарационную защиту вокруг коттеджа Люпинов после всего, что произошло. Сириус пытался придумать, что он мог бы сказать Ремусу. Ничего из того, что пришло ему в голову, ему не нравилось. Потому что все, кроме «извини», было пустым и бессмысленным набором звуков. Ему нечего было объяснять, ему не нужно было оправдываться или раскрывать свою точку зрения на произошедшее. Все было ясно, и Сириус не мог сделать ничего, кроме как попросить прощения. Он услышал знакомый хлопок позади себя и обернулся через плечо. Джеймс быстрым шагом выходил из-за стены одного из зданий и выглядел довольно воодушевленно. Сириус улыбнулся. Никто не может быть лучше Джеймса. — Все готово? Сириус кивнул. Когда Джеймс обернулся в поисках байка, Сириус сделал очередной глубокий вдох. Он не знал, что произойдет сегодня. Он вытер потные ладони о свою кожаную куртку и зашагал к мотоциклу. — Слушай, — начал Сириус, когда Джеймс уселся в сиденье пассажира и натянул на голову шлем, — Они же точно сказали, что ждут нас? Так и написали? Джеймс закатил глаза, — Миссис Люпин ответила мне, что они давно нас ждут. Сириус нахмурился, и на долю секунды его сердце ушло в пятки, но затем он осознал, что миссис Люпин, скорее всего, имела ввиду не то, о чем он подумал. — А… — Она ничего не написала про Лунатика, — предупредил его вопрос Джеймс. Сириус вздохнул и завел мотор. — Но, знаешь, по крайней мере нас ждет его мама. Уже что-то, — он застегнул шлем и улыбнулся Сириусу. Впервые за последние несколько месяцев эта улыбка обнадеживала. Сириус довел байк по земле до ближайшего поворота, активировал заклинание невидимости и поднял машину в воздух.

***

— Это здесь? Сириус присмотрелся сквозь мотоциклетные очки. Они летели не слишком высоко над землей. Уже около часа под собой они могли наблюдать бесконечный пустой песчаный пляж и серое неспокойное море. Сириус почти забыл, что жизнь может выглядеть и так. Он чувствовал себя странно. Они действительно прилетели на забытую всеми землю — достаточно редко им встречались небольшие деревни, состоящие из двух-трех улиц, маяки, пристани и больше ничего. Здесь было спокойно. Пока Сириус пилотировал байк, он представлял, как лежит на этом грязном песке в полном одиночестве и за много миль нет никого, кто мог бы его найти. Это и опустошало, и наполняло одновременно. — Кажется, да. Деревня, в которой, по всем сведениям, жили Люпины, казалось больше и живее. Сириус успел насчитать не меньше десяти улиц. Он заметил играющих в бледной серой земле детей, магловскую школу и продуктовые магазины. Люпины жили на самой окраине, у небольшого темного леса. Сириус почти забыл о своей тревоге за время полета. — Сядь там, — Джеймс указал пальцем на пустое пространство перед небольшим обветшалым коттеджем. Они приземлились немного поодаль, по воле Сириуса. Несмотря на то, что их и так было бы видно здесь с любой точки обзора. — Как ты думаешь, они слышали, как мы приземлились? — Джеймс снял шлем и осторожно попытался заглянуть в темное окно коттеджа. Он тоже нервничал — мял руки и теребил молнию на куртке. Сириус осмотрелся. Море было достаточно далеко, но до него по земле, смешанной с песком, шла узкая тропинка из деревянных брусьев. Ближайшие дома находились не ближе, чем за полмили. Небо было серым. Сириус пожалел, что не оделся теплее. Дом выглядел непривычно уютно. Он выглядел поношено, несмотря на то, что его, скорее всего, построили после того, как Ремуса укусили. Двухэтажный коттедж, выкрашенный в тусклый белый цвет, небольшой сад, состоящий больше из камней, чем из растений, белые занавески на окнах и тишина. Довольно спокойно. — Постучать в окно? — озадаченно спросил Джеймс. Сириус пожал плечами. Ветер слишком сильно обдувал его лицо. Они простояли так не меньше двух минут. Затем Джеймс умоляюще посмотрел Сириусу в глаза, — Может ты… Сириус вздохнул. Он правда пытался продержаться до начала школы. — Ладно. Он обратился впервые за пару месяцев и почувствовал сильное облегчение. В этом и был весь кайф. Собачьи эмоции, элементарные, искренние, не позволяли ему чувствовать то, что он чувствовал, будучи человеком. Все было по-животному просто для животного. Его полусобачье сознание искренне обрадовалось настоящему запаху моря. Он залаял. Не громко, просто чтобы обозначить свое присутствие. После того, как Джеймс жестом указал ему прекратить, Бродяга лег на песок и на мгновение закрыл глаза. Умиротворение. Он мог провести так всю жизнь. — Привет. Голос Джеймса изменился, резко стал выше. Бродяга поднял голову и навострил уши. Ремус стоял в дверном проеме своего дома в бесформенном свитере и его любимых джинсах. Да, именно так он обычно и выглядел. А под свитером, должно быть, серая футболка в облипку. У него немного отросли волосы. Хотя, может, дело было в том, что он их не укладывал. Он смотрел на Джеймса каким-то туманным взглядом и ничего не говорил. Джеймс сокрушенно вздохнул, и Ремус ему слабо улыбнулся. Джеймс улыбнулся шире. Он хотел было подойти, но вовремя опомнился. Ремус наконец перевел взгляд на Бродягу, и уголки его губ опустились. Он слегка прищурил глаза. Бродяга наклонял голову в разные стороны, пытаясь угадать его эмоции. Ремус прервал зрительный контакт, и вновь обратился к Джеймсу. — Мама приглашала только тебя. Спустя пару секунд ступора Бродяга снова опустил морду на песок и заскулил. Собаки не умели сдерживать эмоции. Когда Джеймс, растерявшись, перевел взгляд с Ремуса на Бродягу и обратно, Бродяга поднялся на лапы и побрел назад, за мотоцикл. Он остановился у руля, скрывшись из поля зрения Ремуса и Джеймса, и снова лег на песок всем телом. — Мерлин, успокойся, Бродяга, никто на самом деле не рассчитывал, что ты воздержишься от визита. Это прозвучало насмешливо, но с обидой. Жаль, Бродяга этого не понимал. Он поднял голову и прислушался к дальнейшим словам. — Я могу отправить его домой, если— — Нет, — Ремус резко прервал Джеймса. Эти интонации были вновинку. — Только приведи его в чувство. Пусть не разносит шерсть по дому. Джеймс нервно хмыкнул, и Бродяга услышал звук закрывающейся двери. — Пойдем, Сириус, — Джеймс пошел за Ремусом внутрь. Бродяга в последний раз посмотрел на море, встал на лапы и обратился. Сириус отряхнул песок с одежды и поспешил догнать Джеймса, чтобы не заходить внутрь одному.