лезвие под языком

Такси до дома безумца Разумовского, оказавшегося целым дворцом, стоит девятьсот рублей. Лера намерена стрясти эти девять соток с него чисто из принципа. Едет к нему с сумкой, набитой аптечными подарками, и все еще сомневается, что Разумовский откроет ей дверь. Но сидеть на месте она тоже не может: Олег выглядел слишком плохо, а про больницу никто даже не заикнулся. Он — не ее проблема. Он никем ей не приходится. Такой же преступник, как Разумовский, только без привычки зубоскалить. Она это повторяет себе раз за разом, да сердцу все равно неспокойно. Таксист пытается завязать с ней беседу, но она отвечает односложно. Наконец он останавливается у забора, и Лера подходит к воротам. Нажимает на кнопку звонка и поднимает лицо к камере. Ничего не происходит. За городом холоднее, чем в дворах-колодцах, защищающих от ветра. Она ждет. Просто долго идти из одного конца дворца в другой, уговаривает она себя. Тебе вовсе не придется, Лера, снова вызывать такси и уезжать обратно, два косаря впустую ты не спустишь… Через пару минут звякает динамик рядом с замком, и Лера говорит: — Открой. Я привезла еще пластыри и лекарства. — И тебе доброе утро, Лерочка, — отвечает ей Разумовский, и даже в искаженном динамиком и расстоянием голосе ей чудятся глумливые интонации. Она начинает жалеть, что поехала вместо того, чтобы сидеть дома над конспектами. Ворота, шипя пневматическим механизмом, начинают раскрываться. Она вспоминает вчерашний полуночный разговор. Она ему небезразлична, как же. Разве что как капиталовложение. Бумага на рынке акций, которая то растет, то падает. Она пересекает сад — искусственный газон, изящные деревья поодаль. Здоровенная скульптура — то ли ангел, то ли птица без лица. И сам дворец: три этажа, колонны, мраморная лестница, ведущая к парадному входу. Вчера Лера была слишком уставшая, чтобы оценить всю эту роскошь по достоинству, но зато сегодня, окинув трезвым взглядом обитель Разумовского, она точно уверена: только мегаломаньяк может на полном серьезе оборудовать себе такую квартирку. Дверь не заперта. Она вешает пуховик в коридоре, оставляет шапку в его рукаве. Проходит просторным светлым залом, разглядывая тяжелую мебель, картины в рамах. На низком столике стоит белоснежный кофейный сервиз и фотография в такой же белой рамке. Не удержавшись, она берет ее в руки. Ну конечно. Длинноволосый психопат Разумовский безмятежно смотрит в камеру, обнимая Олега за плечи; Олег не позирует, а улыбается искренне, словно его застали врасплох. Им лет по двадцать тут, не больше. Она ставит фотографию на место. Доносится из спальни голос Разумовского: — …ну да, заказал. Из дорогого ресторана, между прочим. Ты же знаешь, стоит мне ступить на кухню — и сразу случается катастрофа. Лера идет на его голос, гадая, сколько же еще комнат в этом дворце. Остановившись у распахнутой двери, она прислоняется к косяку, слушая, как Олег отвечает: — Да что тут делать? Пару ножек в воду закинул, сварил бульон, потом кинул морковку, две картошины, мелкую лапшу. Зеленушки посыпал. Вот и весь суп. Ты бы справился. Привет, Валер, — поднимает он голову. Разумовский тоже поворачивается к ней. Олег, все такой же голый, как вчера, полулежит в кровати с тарелкой, под спиной его три подушки, а Разумовский устроился почти вплотную к нему в кресле и держит блюдце с хлебом. — Привет, — кивает Лера. — Появился аппетит? Хороший знак. Олег вздыхает, а Разумовский напряженно говорит: — Я еле-еле с утра в него влил стакан воды и заставил съесть кусок сыра. У него температура поднималась. Он смотрит на Леру, и она не сразу понимает, что он ждет от нее то ли совета, то ли утешения; едва ли не впервые оставляет паузу для того, чтобы она смогла что-то сказать в ответ. — При боли, при таких ранах… глубоких, как на спине, — бывает. Достаточно будет выпить нурофен. Но не на голодный желудок. Ешь, не торопись, — говорит она Олегу. — Я пока вымою руки. Оставив сумку, она уходит на поиски ванной — со вчерашней ночи смутно помнит, где она. За спиной Разумовский терпеливо уговаривает Олега выпить хотя бы бульон с кусочком хлеба, а тот так же терпеливо отвечает, что хочет просто воды. Когда она возвращается, Олег ест суп с выражением страдания на лице, а Разумовский смотрит на него, не отрываясь, и, кажется, не моргает. Есть что-то дикое в том, что даже такой человек, как он, способен на любовь, на настоящую заботу; и даже может быть любим в ответ. Лера садится в углу комнаты. Никто не говорит. Все внимание приковано к Олегу. С Разумовским все ясно — он не может не смотреть; а Лера наблюдает за движениями Олега, разглядывает гематомы. На паре ссадин — свежие пластыри. Отек на лице все еще приличный, но переломов нет, и сойдет он быстро. Травмированное плечо, мешавшее Олегу на полную выкладываться на тренировках, явно дает о себе знать: движения правой руки, в которой ложка, сильно скованы. Олег отдает пустую тарелку Разумовскому. Тот не глядя ставит ее на тумбочку и улыбается: — Вот видишь, как хорошо. — Он легко касается большим пальцем виска Олега, кончиками других — затылка. — Надо понемногу есть. Даже через силу. Я прав, Лерочка? — Угу. — Заканчивай спектакль, — отмахивается Олег. — Чай? Хочешь, сделаю тебе кофе? Есть апельсиновый сок. — Сок. Просияв, Разумовский вскакивает и уходит из комнаты. Тогда Олег поворачивается к Лере и говорит: — Со мной все в порядке. Бывало хуже. Лера, приблизившись к нему, боком садится на край постели рядом с ним. Лицо у него преимущественно багрово-фиолетовых оттенков. — При мне можешь не притворяться. Как ты спал? Вставать очень больно? Дотронувшись до подбородка Олега, она заставляет держать его голову прямо. Рассматривает глаза. Ведет указательным влево, вверх… Он следит за кончиком ее пальца. Она словно впервые рядом с ним так близко, хоть он и заламывал ей руки на тренировках, а она впечатывала его в стену; и все же такой, расслабленный, не занятый атакой на нее, он раньше сидел от нее на расстоянии двух метров, не меньше. Странно, но ей спокойно рядом с ним. — Ерунда. Сколько уколов можно в день? — Два. Утром и на ночь. Закрой правый. Хорошо меня видишь? — Так же, как раньше. Серый не умеет колоть. А может, просто боится. Только ему не говори, что я разболтал. — Я поставлю тебе кетонал, — обещает Лера. Олег улыбается. Он все еще плох, хоть и старается для них с Разумовским выглядеть уверенно, словно ничто его не беспокоит. Лере хочется ободряюще коснуться его руки, но она просто сидит и чуть улыбается в ответ. Она ни разу не видела ни близкого, ни просто знакомого человека в таком состоянии — избитого кем-то, страшно травмированного. Ее до сих пор оторопь берет, а вид Олега, подвешенного, окровавленного, отпечатался на сетчатке и придет еще в кошмарах. Разумовский возвращается с соком. Оставляет стакан на тумбочке, начинает путаться под ногами. Олег перебирается на край постели, морщась, свешивает ноги вниз. Бугрятся мышцы на его руках. Распотрошив сумку Леры, Разумовский плюхается на кровать позади Олега, самолично заклеивает ему спину длинными повязками, разрешив Лере лишь взглянуть на шрамы. Ей не становится при виде глубоких ран дурно, нет; но в груди что-то екает от того, как расходятся края кожи, особенно посередине, на перекрестье. Быть может, лишь увидев этот шрам, она действительно осознала, куда ее втянули. Вокруг одни психи и маньяки. Парочка вроде на ее стороне, парочка — против. А ее ведь могли схватить с этим жучком по дороге. И это на ее спине появился бы кровящий крест. Стоит ли свобода Кири и безопасность родителей таких жертв? Стоит. Но лучше бы она бросила универ и пошла работать, чем подписалась служить Разумовскому. Олега это ни к чему хорошему не привело, лишь к шрамам от пуль и ножа. — Лер, о чем думаешь? — вкрадчиво спрашивает Разумовский. О том, что от тебя у всех одни проблемы, хочет ответить она, но вместо этого ровно говорит: — У меня сессия через две недели. Мне нужно подготовиться. Я буду приезжать ставить уколы. Но будет удобнее, если вы переберетесь к Олегу. — Я могу и сам себя в бедро кольнуть, — отвечает Олег. Разумовский прикусывает губу. — Мы подумаем. Сколько я тебе должен за это все и за такси? — он трясет опустевшей сумкой Леры. — Там, в пакете, чек. Олег, встанешь? Или тебе будет удобнее лечь на живот? Она наблюдает, как он старается принять удобное статичное положение, чтобы выпрямиться. Вспоминает слова преподавателя: вы можете поставить диагноз еще до того, как пациент заговорит, достаточно проследить за его походкой от двери кабинета до вашего стола. Наверное, все-таки три ребра. Ему нужен покой. Пока она, подсунув одну ногу под себя, набирает шприц, Олег стоически ждет. От вчерашнего укола остался синяк. Она прицеливается в другую ягодицу. Напоминает себе, что она — врач, пусть еще и не дипломированный, и почти нагое тело прекрасно знакомого человека не должно вызывать у нее смешанных чувств. Хорошо, что Олег делает, как она говорит, и не пытается отнекиваться. Он ведь тоже, наверное, не слишком комфортно себя ощущает. Она медленно вводит кетонал, глядя, как игла соприкасается с кожей. Вытаскивает ее и, зажав ватой место укола, оборачивается к Разумовскому — тот, даже молча и не шевелясь, действует своим присутствием на нервы. Он хмуро смотрит на нее, и от его взгляда она вдруг вспыхивает, сразу превращаясь из профессионала — обратно в человека, обычного человека, который вынужден смущать приятеля прикосновениями к тем местам, которые обычно не трогают; вчера ей было не до этого, нужно было помочь пациенту, сегодня она просто делала то, что нужно, обезличенно и спокойно; но Разумовский протыкает ее своими холодными светлыми глазами, и от этого она чувствует себя не в своей тарелке. Олег натягивает нижнее белье, не замечая их взглядов, тяжело вздыхает, потирая пальцами место укола. — Что не так? — спрашивает Лера. — Все так, — бурчит Разумовский. — Я хочу помочь, только и всего. — Знаю. — Тогда в чем дело? — Серый, да скажи уже, — произносит Олег и осторожно присаживается в кресло. Лера начинает подозревать неладное — хороших новостей эти двое ей еще ни разу не преподносили. Разумовский вздыхает. — Не могу даже смотреть, как Олегу ставят укол, не то что самому сделать. Хотя мне приходилось колоть других, и даже против их воли, — задумывается он, и Леру передергивает. Она берет два флакончика с каплями, купленными утром, и показывает Олегу: — Два раза в день, по две капли в оба глаза. Сначала это, — приподнимает один, — через двадцать минут второй. Будет щипать. Запомнил? Олег кивает и зевает, прикрыв рот ладонью. — Обычно все и без лекарств хорошо заживало. — Как знаешь, уговаривать не буду, твои глаза, — отрезает Лера. — Одним меньше, одним больше… Разумовский хихикает. — Ты разозлил нашего будущего офтальмолога. Полегче, Олег. Лера встает, схватив сумку, и бросает: — Деньги мне скинь. И отпишись, здесь будете завтра или в городе. — Лер… Разумовский будто хочет схватить ее за руку, но она быстрым шагом покидает комнату. Олег делает вид, что ничего страшного с ним не случилось, но выдает себя вопросами: без уколов ему больно и едва ли он заснет без них. Она не озвучивает свою догадку, нужно быть терпеливым к человеку в его положении; но Разумовский! У него нет причин дерзить ей. Он просто получает удовольствие, насмехаясь над ней. Он догоняет ее, настырно пытается посмотреть в глаза. Забрасывает было руку на плечо, но Лера уходит от его прикосновения, как от удара. Останавливается и произносит: — Не трогай меня. Заботься об Олеге. — Лера, я не хотел тебя обидеть, я тоже на нервах, давай без сцен, — быстро говорит он, словно это Лера устраивает представления и грешит пафосными речами. — Мы благодарны тебе. Оба. Отдохни. Сдавай сессию. Не надо приезжать. А потом… потом решим. Она смотрит на Разумовского и не верит ни единому его слову. И все равно, сдавшись, кивает. Вызывает такси — машину ждать долго, почти десять минут; опускается на топчан, обтянутый красным бархатом, у дверей, и все это время Разумовский стоит рядом с ней в коридоре. Ради разнообразия — молчит. Спустя несколько минут подходит Олег в темно-синем халате на плечах, и Разумовский переводит взгляд на него, и больше уже на Леру не отвлекается, словно, если он моргнет, Олег исчезнет. В руках Олег вертит пачку сигарет. Лера чувствует себя как никогда лишней со своей глупой заботой. Такси подъезжает, время бесплатного ожидания — три минуты. — Спасибо, Валер, — говорит Олег. — Я буду капать в глаза, обещаю. Ты только не злись. Она вздыхает, поднимается и прячет телефон в карман. На Олега злиться не получается. В чем-то он такой же заложник, как и она. Но, по крайней мере, его Разумовский не шантажирует. С ним Разумовский договаривается полюбовно. Она оставляет их и надеется, что хотя бы пару недель они не увидятся. Но сообщения от Олега о его самочувствии она бы хотела получать.