лезвие под языком

— Ты уверен? — спрашивает Олег. — Это не развод? — Уверен, — отвечает Сергей. — Переводишь деньги, забираешь в ячейке через неделю. Фотографии я отфотошопил. Похоже? Он открывает фото на весь экран. Олег разглядывает снимок, сделанный вчера на фоне белой стены съемной квартиры, чересчур внимательно, словно помолодевшее лицо — произведение искусства. Сергей же смотрит украдкой на него — сосредоточен. В последнее время совсем не улыбается. Впрочем, Сергей на его месте тоже был бы хмурым. Прошедшие вместе два месяца вымотали нервы им обоим. Его бесконечные “прости”, разбивающиеся о молчание Олега. Короткие команды Олега: завтра переезжаем, найди мне права, снова переезд, нужны паспорта с визами. Сергей почти боится его, слова не может лишнего сказать — он так виноват, что Олег волен в любой миг ударить его наотмашь за неверное слово и уйти. Но он так не делает. Сначала он наблюдал. Приносил воду и еду, выслушивал оправдания через приоткрытую дверь. Сергей почти сам верил в свои слова, словно он лишь жертва обстоятельств, а не главный актор, но каждый раз, каждый день срывался и молил о прощении, твердил, что никогда бы не причинил боли, если бы… А если и причинил бы — то прости меня, прости, Олег, я не смог без тебя жить, вот и все, вот он и пришел, и поглотил. Потом — Олег сказал переодеться, оставить на лице растительность, настала пора двигаться дальше. Их могут выследить, если надолго застрять в одной дислокации. Вместе со сменой места произошла и перестановка в их новых отношениях. Две разные кровати в одной комнате, пистолет под подушкой Олега. И долгие монологи Сергея, страдавшего от бессонницы, о том, каково это — быть в сознании и не иметь возможности пошевелить даже пальцем, словно находясь в сонном параличе. Лезвия под языком больше не было. Оно превратилось в леденец с морфином: заставляло забыть о боли, но вызывало зависимость — иначе Сергей не мог объяснить, почему Олег оставался с ним до сих пор рядом и выслушивал его с терпением и даже интересом. Леденец заставлял говорить, подслащивал каждое слово. От него немел язык. Олег будто исполнял просьбу, которую Сергей озвучил тысячу лет назад: не дотрагивался до него и не позволял касаться себя. Каждая попытка взять его за ладонь, за локоть повисала в воздухе. Кажется, вся сила воли уходила на борьбу с собой. Держать себя в руках, хотя больше всего на свете Сергей жаждал заключить Олега в объятия до хруста ребер, дышать им, не отпускать. Это многое прояснило бы в голове, наверное. — Ладно, — говорит наконец Олег, похоже, удовлетворенный фотографией. — Переводи ему деньги. Через неделю, значит, улетаем. — В Россию? — предполагает Сергей и пугается своих слов. Пока что не готов. Не хочет. Там все в крови и руинах после его свершившейся мести. — Пока — в Мексику, — хмуро отвечает Олег. — Там точно не найдут. — Нас? — Тебя. Сергей закрывает фотографию. Переходя по ссылке для оплаты, он говорит: — Не надо меня спасать. Раз ищут только меня… Не отправляйся в бега. Пытается представить, как это будет — пропасть с радаров в одиночку, без Олега, и никогда его больше не увидеть. Даже вообразить такого не может. Он вводит сумму для перевода и смотрит на Олега, на его профиль. На его тонкие губы. На складку между бровей. — Ты заболел? — хмыкает Олег и наконец глядит на него в ответ. — Когда это ты начал думать о ком-то, кроме себя? Он на расстоянии вытянутой руки. Сергея к нему влечет. Каждую ночь он, пытаясь уснуть, смотрит на очертания тела Олега, гадая, что он сделает, если сейчас лечь к нему; каждое утро борется с желанием провести по его растрепанным после сна волосам; каждый день запрещает себе встать перед ним на колени и взмолиться о пощаде — если отчуждение Олега есть наказание, а не его истинное желание остаться никем друг другу, то оно переходит все границы. Сергей глубоко вдыхает, чтобы уловить в себя молекулы его запаха — одеколона, горького кофе, сигарет, — и в очередной раз повторяет: — Прости. — Куда же делось твое лезвие под языком? — язвит Олег, и Сергей вздрагивает: неужели помнит? Лезвие, которое он ощущал так, словно оно действительно поджидало, чтобы ранить любого потянувшегося к нему. Ранить Олега. — Растворилось. Как леденец. Он опускает глаза. Сглатывает. Перевод выполнен, осталось дождаться координат, чтобы через неделю забрать готовые паспорта. Он не смотрит на Олега, но все же тянет к нему руку, кладет ладонь на колено. Олег с ним на другой край света собрался отправиться. Невозможно всю жизнь скрываться вдвоем и ни разу не дотронуться. Тем более — когда они так друг друга любили. До сих пор любят. Сергей знает это, верит истово. Просто не может выбрать нужные для Олега слова, чтобы это сказать. Олег вздыхает, но руку его не стряхивает. Тогда, решившись, Сергей рывком подается к нему, прижимается к губам, положив одну ладонь на затылок, второй — обняв за плечи. Не смей отстраняться, Олег, я этого не переживу. Не смей оставаться каменным. Если оттолкнет, если не ответит — уйду сегодня же, отрешенно думает Сергей. Лучше в одиночку сойти с ума, чем рядом с ним и одновременно без него. Ему кажется, что он целую вечность держит ладонь на затылке Олега, сжав его короткие волосы между пальцев; целую вечность чувствует, как он задержал дыхание, как он сидит, недвижим. У Сергея вся кровь отливает от лица, голова начинает кружиться — все, пора, пора отпустить его, пора уйти раз и навсегда, освободить Олега, дать ему жить свою жизнь, как он давным-давно хотел. И как только Сергей ослабляет хватку, то Олег сам вцепляется ему в плечи, в талию, сжимает до боли, прикусывает губу. В уголках глаз горячо. Олег целует его, язык его — уже во рту, грубо и мокро, никакой нежности. Затаскивает к себе на колени, и Сергей дрожит весь, словно впервые в жизни близок с ним. Олег прижимает к себе крепко, дергает за волосы, стонет ему в губы. Вдруг толкает в грудь. Положив ладони ему на плечи, Сергей смотрит ему в глаза. — Прости, — снова одними губами. В глазах Олега — такое страдание. Но взгляд он не отводит. Говорил ли Сергей ему, что в последний раз целовался не он, а птица? Наверняка. Он проводит тыльной стороной ладони по лицу. Вроде бы не плачет, а слезы все равно скатываются, злые, самого себя почти ненавидит сейчас. — Я думаю теперь о тебе всегда, — говорит Сергей, стараясь дышать ровно. — Я о тебе никогда не переставал думать, — горько говорит Олег и обнимает его, прижимает к себе. Уткнувшись носом ему в висок, Сергей обнимает его в ответ, ладони поперек его широкой спины, коленями — стиснул талию. Ни лезвия, ни леденца с морфином. С Олегом он — безоружен.