лезвие под языком

В этот день Олег убегает, едва автобус тормозит перед школой. Он спрыгивает со ступеньки и мчит прочь, чтобы ветер хлестал по щекам, не слышит криков вслед, не обращает внимания на прохожих. Он бежит к теплотрассе, где только бомж Василий иногда спит и зовет его щеглом да трется пес Бобик — такой же беспризорный, не нужный никому, как и Олег. Стоит проскользнуть этой мысли, как в уголках глаз появляются горячие слезы. Он вытирает их рукавом куртки. Он запретил себе плакать, мужчины не плачут, а все равно в первые месяцы в приюте глотал слезы. Последнее время успокоился, но сегодня схватило за горло с самого утра. Он настраивался заранее, что это такой же день, как и все, чтобы не придушило ожиданием чуда; но на завтраке воспитательница произнесла его имя, поздравила и подарила плюшевого мишку. Олег выбросил его в лужу по пути к школьному автобусу. Сережа ничего не сказал. Он, словно догадавшись, что Олег сегодня может нагрубить в ответ, вообще ничего не говорил, а Олег за себя не ручался. Хотелось кричать, бить кулаки о стену — что угодно, только бы не пропускать через себя, дрожа, горькие воспоминания. На теплотрассе сегодня никого. Промозглый март тут почти не кусает. Олег садится на горячую трубу, бросает рядом портфель с бесполезными учебниками и надеется, что придет Бобик или, на крайняк, Василий. Иначе в одиночестве он все-таки разрыдается. Он не должен никому в детдоме показывать слабость и, самое главное, Сережа не должен видеть, что он умеет плакать, Сережа верит, что Олег ничего не боится и ничто его не может задеть. Он больше не плачет, не вспоминает, не думает, что это первый день рождения без мамы. Просто сидит и смотрит перед собой. Обхватывает себя руками и раскачивается взад-вперед. Теряет счет времени. Решает, что пойдет обратно, когда досчитает десять раз до тысячи. Начинает считать и постоянно сбивается. Он не доходит и до двухсот, как замечает знакомую фигурку в грязно-сиреневом пуховике. Отворачивается — вдруг глаза красные, заплаканные. Лучше бы никто его таким не видел. Сережа все равно подходит и забирается рядом. Странно, но злости на него нет. Никогда не было. Они молчат. Олег ждет вопросов или утешений, выставляет колючки заранее, но Сережа его не тревожит. Постепенно становится легче. Не придется отбиваться от единственного друга. Вдруг Сережа кладет поверх его ладони, лежащей на трубе, свою, в перчатке, и протягивает другую, голую, — сжатую в кулак. — Это тебе, Олег, — серьезно говорит он. — Что это? — Посмотри. Сережа начинает разжимать пальцы, и Олегу приходится подставить ладонь. Ему на руку падает тяжелое и теплое — он сперва не понимает, что это за игрушка, а потом доходит: украшение. Кулон. С клыком и волчьей головой. Сережа, зацепившись за перчатку зубами, стаскивает ее, бросает рядом с рюкзаком. Туда же отправляет шапку. Ему все время холодно на улицах и в помещении, и только на трубах — жарко. — С днем рождения, — говорит Сережа, глядя вниз и болтая ногами, словно это обычный их день на трубах, и еще минуту назад они фантазировали, как сбежать из приюта. Олег рассматривает кулон. Его не хочется выбросить, как мишку. Он теплый от ладони Сережи. Выглядит солидно. Увесисто. Но в горле все равно встает комок. Подарок всегда будет напоминать о первом дне рождения, который он встретил в приюте, о празднике, в который его никто не любил, не обнимал и не целовал в макушку. Его никто не звал ласково “Олежек”. Его в самый любимый праздник разбудил будильник, а не голос мамы. И торта, который она всегда пекла для него, нет. Больше Олег этот день не любит. — Украл? — спрашивает Олег глухо. Давит воспоминания. Пытается дышать, незаметно вытирает нос рукавом — не хватало еще шмыгнуть и спалиться, что слезы подступили. — Купил, — оскорбляется Сережа. Он поворачивает голову. Ловит взгляд Олега. Ветер треплет его слишком длинные, но такие яркие и классные волосы. — А деньги откуда? — Украл, — улыбается Сережа. Олег чуть дергает уголками губ в ответ. Сил улыбаться нет, но ему смешно. И приятно. Таскал, наверное, у одноклассников карманные деньги несколько дней подряд. Мог бы серьезно нарваться. Его и без этого задирают. Олег в жизни не дрался так часто, как в детдоме, хоть и умел всегда постоять за себя за гаражами. К нему не цеплялись, знали: он наваляет. Тут тоже обходили бы стороной, если б он с Сережей не дружил. Но дружба Сережи ему дороже всего остального, лишь одна она и есть у него, больше не за что держаться. — Спасибо. Красивый, — говорит Олег. Искоса смотрит на Сережу. Тот расцветает. Пытается спрятать улыбку, но губы его все равно подрагивают, а глаза-васильки сверкают. Олег расстегивает куртку, надевает кулон через голову — веревочка очень длинная — и прячет его под футболку. — Ты вместо уроков за ним пошел? — спрашивает он. Сережа смотрит на него осторожно. Но не так, как на пацанов, которые могут его ударить. — На той неделе. Я к воспиталке в кабинет залез еще полгода назад, чтобы твою карточку прочитать, — хвастается он. — И запомнил… — Ты… ты все прочитал, что ли? — сипло спрашивает Олег, разом потеряв голос. Смотрит на него. Его словно оглушило. В ушах начинает звенеть. Он все об Олеге узнал? И про родителей? И про бабку? Он только думает об этом. Не спрашивает. Вдруг не прочитал. Сережа округляет глаза. Лицо его мгновенно краснеет. — Да… ой… прости. Он испуган, улыбка гаснет. Олег не хочет, чтобы кто-то знал, как бабка, крича, что не справляется с ним, отдала его в детдом. Не хочет, чтобы Сережа знал, как он изводил бабку и убегал, потому что ненавидел ее. Не хочет, чтобы кто-то знал, как умерла мама. Но еще меньше он хочет потерять и Сережу. — Ладно, — решает Олег. Прощает его. Наверное, получится сделать вид, что ничего и не было. Он не просит рассказать Сережу о его родителях в ответ. Хоть ему и интересно. Сережа снова кладет ладонь на его руку, горячую от трубы. — Извини, — бормочет он. Сжимает пальцы Олега. Он с самого начала удивлял своим желанием постоянно дотрагиваться. Олег знает, что никто из мальчишек за руки не держится. Но ему без прикосновений Сережи — совсем мрак. Когда он обнимает, второе дыхание открывается. Он как брат, которого у Олега никогда не было. Он — лучший друг, каких Олег еще не заводил. Какая разница, сам он узнал или дождался, пока Олег расскажет. Он бы точно однажды выболтал все Сереже, пожаловался бы ему, захотел бы открыться. Не так быстро, но признался бы во всем, что было до детдома, и отпустил бы воспоминания, словно стоит их сказать вслух — и они улетят. В нем тлеет боль, и он, не в силах больше сдерживаться, выплескивает ее на Сережу: — Мне мама в последний раз подарила тамагочи. Сережа сильнее сжимает его пальцы. Олег запрокидывает голову, но слезы все равно проливаются из глаз, текут по щекам. — У меня там щенок вырос, — всхлипывает он, словно ненастоящая собака — самая большая его беда. — А бабка выбросила, она почти все мои вещи выбросила. Слезы текут градом. Он так плакал только на поминках. Он еще ни разу никому не говорил о том, что было после смерти мамы. И вот позорно сорвался. Сережа больше не будет считать его смелым и сильным. — Олеж… Я украду тебе новый тамагочи, — обещает Сережа. Он резко обнимает Олега, просунув руки под так и не застегнутую куртку, прижимается лицом к плечу и тоже всхлипывает. Трясется, и шея у Олега становится мокрой от его слез. Обняв его, Олег рыдает вместе с ним, и только спустя многие годы он поймет, что Серый, хоть и начал плакать из-за него, но продолжил потому, что себя, сироту, ему тоже было жалко.