лезвие под языком

— Волков — ублюдок и влюблен в какую-то суку, — говорит Джесси Родригез, стоя неподалеку, прекрасно зная, что Олег ее слышит. Олег продолжает помешивать суп. Исходных продуктов не так много, чтобы тратить их на несъедобное варево; латиноамериканка может говорить о нем что угодно, и почти все, что она скажет, будет правдой. Но как она узнала про суку, которую он любит? Он снимает котелок с огня, ставит на складной стол под навес. Повышает голос: — Родригез, жрать иди. Петар, обед готов. Они садятся на стулья — кусок брезента, натянутый между ножками, и Олег разливает суп по жестяным мискам. Петар ломает на куски хлеб. Им хватает ума не ссориться во время еды — радостей в пустыне не так уж много. И все-таки — откуда веснушчатая мразь узнала про суку? В вещи залезла? Даже если так — ни одной фотографии нет. Это первое, о чем жалеет Олег, когда порой уединяется, и может упиваться только фантазиями, воспоминаниями о нем. Иногда вспоминает, как брал между пальцев прядь его мягких волос и целовал, так ярко, что почти чувствует на губах эти нежные рыжие волосы. Целовал их, пока брал его лицом к лицу; пока он насаживался сверху и наклонялся, целуя; пока Олег отсасывал ему, а устав, выпускал член и тянулся к его губам, и по плечам его стекали волосы — гладкие, блестящие, идеально прямые, не то что у Родригез, пришедшей к нему в палатку в первую же ночь. Она до сих пор злится на грубый отказ, пытается перетянуть на свою сторону Петара, но тот имеет кое-какие понятия о субординации и чести. Но даже ссорясь, как собаки, они остаются слаженной командой; их нанимают вместе. После обеда они по молчаливой договоренности собирают посуду. Родригез с Петаром моют миски, а Олег складывает стол и стулья, убирает их в чехлы. Сегодня пора идти дальше. Под палящим солнцем передвигаться чуть легче, чем в джунглях, где влажность так высока, что пот постоянно течет по лицу. Опять молчат — хватает ума экономить силы до базы. Будет легче, думает Олег. Их встретят, они спрячутся под навесами. Передохнут пару дней перед финальной частью задания. Он снова вспоминает его — даже не зная, Родригез попала в точку: та еще сука. Олег про себя с удовлетворением повторяет “сука-сука-сука”, словно это поможет меньше скучать. В сущности, Олег всегда знал, что за человек рядом с ним, за это и любил. Только не ожидал, что он может ссучиться и по отношению к нему. Он порой думает: не надо было выгонять Родригез из палатки. Она бы выебала его и ушла довольная, а теперь — постоянно скалится, ухитряется уколоть словами, хотя шкуру Олег отрастил — никто не проникнет; но у Родригез получается. Когда солнце садится, она принимается рассуждать: — Ты точно любишь ее. Был до нее целкой, Волк? Может, и никого, кроме нее, не трахал? Самому не противно? Какой же ты скучный. Петар, он ведь даже ответить стесняется. Так я права, Волков? Олег оборачивается к ней и спокойно отвечает: — Во всем права. А тебе завидно? Проблядовала всю жизнь и никого так и не полюбила? Родригез хихикает. Пронять ее не получилось. Она ничуть не жалеет. Она не хочет любить. И она права, ожесточенно думает Олег, любовь ранила его и оставила покалеченным. К ночи они раскидывают одну палатку на троих, пальцы Родригез — на лице Олега, и как он ни отбрасывает ее руки, как ни отворачивается, утром она все равно касается его губ ладонью и, заметив, что он проснулся, шепчет: — А ты хорошо умеешь ласкать этим грязным ртом, да, Волков? Она широко улыбается, высовывает язык, подразнивая его. Он толкает ее в плечо, и Родригез рассыпается смехом, разлетается на веснушки и кудряшки волос. Олег курит перед палаткой с Петаром. Тот лишь замечает: — Джессику не изменить. Вас задевает, командир?.. — Ничуть, — врет Олег. Его выводит из себя, что она постоянно пытается подковырнуть. Будто знает, что у него в груди кровоточит, что ему нужен — он, сука рыжая, что Олегу — не жизнь без него. Родригез знает и расковыривает его рану из чистого садизма. Ей весело. На базе уже четверо; с парой человек Олег знаком. Бросив вещи, они расходятся по душевым — обычный летний душ за наскоро установленными полевыми казармами, даже не уединишься. Олег смывает пот, осматривает себя — подозрительных укусов нет, насекомых на себе не принес. Рядом появляется Родригез, обнажается и резвится в соседнем душе. — Волков, а она-то тебя любит? — весело спрашивает Родригез. — Твоя сучка. Она чокнутая, да? Нормальная не полюбит тебя. Олег накидывает на бедра полотенце, берет одежду и уходит. Какая же тварь. Точно мысли читает. Олег спрашивает себя раз за разом — а любовь, даже если была, осталась ли? Ему все кажется, что он вернется, позвонит в дверь очередной съемной квартиры, и он откроет, он будет стоять в проеме двери, чуть виноватый; глянет исподлобья и, не извинившись, посторонится: проходи. А потом обнимет со спины в порыве чувств, и Олег простит его, как всегда прощал, растает в его руках. Он хоть сейчас готов — к нему, только позови, плевать на все твои злые слова, разреши лишь рядом быть. Он не зовет, конечно. Он уже, наверное, миллиардер, и снял себе половину Питера, завел самых послушных мальчиков, трахает их и насмешничает, а они терпят, как всегда терпел Олег. Он накручивает себя, пытается ненавидеть, пытается разлюбить. И все равно вечером, закрывшись в туалетной кабинке, прикусывает кулон, который когда-то подарил он, и дрочит по слюне, почти без удовольствия, дрочит, вспоминая, как брал его, как он стонал, закатывая глаза, а иногда переставал играть, и становился беззащитным, совсем открытым. Вспоминает его редкие слезы от оргазма. Вспоминает, как сам отдался ему, как он был осторожен, как он полностью забрал себе Олега, как хотелось принадлежать ему до последнего атома. Олег и сейчас хочет, раздвинул бы ноги перед ним без слов, встал бы перед ним на колени, даже о поцелуе бы не попросил — разделся бы, обезоруженный, и раскинул руки — вот он я весь перед тобой, бери, и если ты меня считаешь виноватым в нашей ссоре, то так тому и быть. Вспоминает его, ведь воспоминания — единственный рай, из которого нас не могут изгнать, пусть бы он услышал это и изумился познаниям Олега, открыв рот. Олег, зажмурившись, быстрее ласкает себя, все понимают, чем он тут занимается, никто не осуждает, кроме, конечно, Родригез — она-то уже с Джошем трахается и, несомненно, жалуется, что Волков — фригидный девственник, раз отказался выебать ее; Олег проводит по кулону языком, вспоминает, как утром просыпался от прикосновений, от поцелуев в ухо, в скулы, и кончает, стискивая зубы. Потом натягивает брюки. Сука, какая же сука, как же он любит эту суку, даже другого вместо него не может представить, он один в мыслях, он один в сердце. К вечеру Олег включает мобильный — спутниковую связь разрешают в перевалочном пункте, и обнаруживает, что его ждет смс. Он медлит. Никто не может ему написать смс. Обычную. Не в специальной программе. Лишь один человек. — Волков, чего осунулся весь? Твоя сука бросила тебя? — вполголоса спрашивает Родригез — зоркая до чужих несчастий. — Джош, херово ее ебал, раз у нее рот еще не порван, — хмуро говорит Олег. — Как командир задание даю: заткни ее хоть на пару дней. Смех Родригез — колокольчик, звенящий прямо в голове. Олег открывает смс от неизвестного номера. “Привет, новости видел? Нужна помощь”. Новостей он не видел. Поднимает тяжелый взгляд к отряду и спрашивает: — Где новости русские просмотреть? Он не сомневается, что смс — от него. Прикидывает, как быстро сможет уйти с операции и подготовить новую. Он — конечно, ублюдок. Он — конечно, влюблен. — Слышь, Родригез, — говорит Олег. Она вскидывается, кудряшки подпрыгивают. — Еще раз скажешь, что я в суку влюблен, — лицо разобью. Джош было набычивается, но Олег взмахивает рукой — не лезь не в свое дело, никто ее не отмудохает, даже если она сама полезет. — Что, не влюблен? — хмыкает Родригез. — Не в суку. Сукой только он может его называть. И то — даже он сам не будет. Я иду, Серый, что бы с тобой ни приключилось — я иду к тебе.