лезвие под языком

Воздух здесь другой. И свет не как в Питере — теплый, с рыжиной, в Питере даже в самые солнечные дни такого не бывало. Волосы Серого сияют лесным пожаром, крапинки веснушек ярче проступили на носу и щеках. Олег засматривается на него, вожатая то и дело весело говорит: — Волков, хватит ловить ворон. Она терпелива и добра к детдомовским, но зовет всех по фамилиям. После завтрака они сидят за партами, преподаватель объясняет законы физики, а Олег никак в толк взять не может, зачем им два часа уроков в день, если сейчас — лето, если им последний год в школе остался, скоро вырвутся — и плевать государству, чему выучили ораву одиноких, никому не нужных детей. Он вновь украдкой смотрит на Серого. Тот, почувствовав взгляд, подмигивает. Отрывает от тетрадного листа узкую полоску, что-то быстро черкает, прикусив губу, и протягивает ладонь через ряд, к парте Олега. Их рассадили по двое, мальчик с девочкой, а Олегу бы — с ним вдвоем, чтобы в его тетрадь заглядывать, чтобы словно невзначай сталкиваться с ним руками, будто случайно хвататься за один и тот же карандаш и касаться пальцами. Но все, что он может, — это взять записку и, прикрывая ее ладонью, рассмотреть. Серый рисует ему член с крылышками, и не палка-два-кружочка, а вполне похожий на настоящий; рядом пишет: лес-лес-лес, и Олег старается задавить улыбку. Ага.  Их лес — через дыру в заборе, минуя ворота, пересечь проселочную дорогу — и их скроют деревья. А на обед можно и опоздать. Лучше бы совсем не идти, но вожатая уже пару раз отругала их за прогулы, и Олег не хочет злить молодую девчонку. Обычно за ними приглядывают строгие, изначально настроенные бороться взрослые; а это последнее лето в “Надежде”, и Олег хочет сохранить в памяти не только теплые дни, но и хоть пару недель без ругани с воспитателями и стычек с подростками. Он еле дожидается конца уроков, пялится в доску и зевает в кулак. А как только преподаватель присаживается на край стола и своим монотонно-обволакивающим голосом объявляет, что на сегодня достаточно, вскакивает, переглядывается с Серым — и наутек из класса. Они уходят порознь, смешиваются с толпой, а встречаются за забором. Серый оказывается первым за проволочными ромбиками, и Олег пролезает за ним, путается ладонью в его волосах и притягивает на миг, касается губ. Все — молча, словно на скорость. Перебегают через дорогу, бросаются между деревьев. Кустарники с красными ягодами, мелкие желтые цветочки, лиственницы, упирающиеся в небо сосны — все смешивается перед глазами. Лишь волосы Серого горят ясно, и Олег тянется за ними, как за маяком, как за блуждающими огнями на болотах в непролазной чаще.  Остановившись, когда позади уже не видно ни дороги, ни забора, они смотрят друг на друга, улыбаясь, одни во всей вселенной, и Олег погибает в свете васильковых глаз. Он протягивает к Серому руки, берет его лицо в ладони, режется о его улыбку и тут же стирает ее поцелуем, жадно терзает его губы, дышит им, и Серый наконец, тихо постанывая, начинает таять в его руках. Лезет под футболку, пальцы — на голой спине, скребет чуть отросшими ногтями, и Олег думает — опять исцарапает, опять в банный день придется отвечать на тупые шутки зуботычинами, да и пусть, зато Серый отдается весь эмоциям, вот он умеет перестать думать о чем-либо, кроме самого момента, не то что Олег. Олег голыми коленями садится на ковер травы, иголок, кусков коры и мелких сучков, а иначе — никак, у него и нет тут другой одежды, кроме шорт. Серый усаживается к нему на бедра, поцелуй разорван, он снова улыбается, глаза — сверкают. Шепчет: — Олеж, хочу навсегда здесь остаться. Зациклить этот момент. Он говорит красиво, а у Олега в голове — пустота, только люблю-люблю-люблю. Но — тоже хочет вечность провести вот так, с ним на коленях, с его руками на шее. Серый опять тянется за поцелуем, но Олег первее — касается губами его шеи, и Серый шумно выдыхает от удовольствия, мычит через прикушенную губу. У него такая нежная кожа, Олег упивается ею, вылизывает, целует, но никогда не кусает, не оставляет следов. Однажды, мечтает, мы уедем, и я все горло ему покрою засосами. Серый задирает ему майку, гладит обнаженную грудь, щекотно касается пальцами в подмышечных впадинах. А потом спускается вниз, кладет ладонь на член, скрытый под одеждой, и Олег едва не взрывается в тот же миг. Он вжимается лицом в грудь Серому, втягивая легкий запах пота, перебивающий хвойный дух леса, тот кладет подбородок на макушку Олегу. Поглаживает по затылку, а другой рукой — лезет в шорты, и Олег обхватывает его за ребра, дышит загнанно, умирает от его нежных пальцев, словно  между ними в первый раз. Серый позволяет ему просто чувствовать. Даже шепчет: — Дыши, Олеж, дыши, мой хороший… — Касается губами волос, кулак его — плавно по члену. — Мне так нравится с тобой… так люблю трогать тебя… Олег едва ли не скулит — его размазывает от слов Серого, от его прикосновений, он весь превращается в комок нервов и счастья, плавится, когда его касается Серый, и особенно сейчас, когда и скрываться не нужно, они и так одни в целом лесу. Серый, обнимая одной рукой его за шею, дотрагиваясь губами до головы, второй — лаская, все шепчет, как ему все это дорого, шепчет — Олеж, милый, — и Олег сжимает в кулаки его голубую футболку, стискивает зубы и кончает ему в ладонь. Поднимает на него лицо, в глазах — горячо, и сдавленно говорит: — Хочу всегда только с тобой. Неважно где, неважно как, лишь бы — с ним вместе втиснуться в будущее, которое вот-вот настанет, лишь бы вместе шагнуть в следующее лето, когда они станут совсем взрослыми. Серый прикусывает губу, сводит брови. Олег расстегивает ширинку его шорт, просит: — Встань. Он не понимает, кажется. Все сидит на коленях, ждет, чтобы привычно, чтобы как в последние дни, а Олег, сгорая от стыда, от жажды его тронуть иначе, умоляет: — Я хотел… Сереж, пожалуйста, встань. Васильковый взгляд скользит по щекам, но Серый неуверенно поднимается на ноги, и Олег, тоже привстав на колени, кладет ладони ему на бедра, подталкивает к сосне, чтобы он спиной прислонился, и прижимается губами к светлому нижнему белью, показавшемуся из расстегнутой ширинки. Серый ахает так громко, что похоже на вскрик.  Олег прижимается губами, щекой к его члену все еще через слой хлопковой ткани, и сердце бьется где-то в горле, они никогда такого не делали друг с другом, руками — будто бы и не преступление, а вот так, ртом… И все же он хочет этого больше всего на свете, показать свою исступленную любовь всеми способами, слов недостаточно, взглядов так мало, вороватых прикосновений — и вовсе почти нет. Олег в одно движение спускает резинку его трусов и обхватывает головку губами. Поднимает глаза. Серый, прикусив ладонь, смотрит на него вовсю, зрачки превратились в точки. Он сильнее сжимает губы, по бедрам его проходит дрожь, он шумно втягивает воздух и, отняв руку ото рта, всхлипывает: — Олег, ты не… — сглатывает, с трудом продолжает: — Не обязан мне… Пожалуйста, — выдыхает, разом весь обмякнув, и касается щеки. Олег старательно пытается взять глубже. Кончики пальцев Серого — на скулах. Так нежно касается. Олег запоминает его вкус. Совсем не такой, нежели когда он украдкой касался языком своей руки, измазанной в сперме Серого. Олег все держит его за бедра, пытается приноровиться, привыкнуть, но все равно неудобно, неглубоко, а стоит поглубже попытаться — и зарождается рвотный рефлекс. Серый опять прикусывает ладонь, но все равно давится всхлипами-стонами, будто первый минет Олега так уж хорош. Щеки горят, пламя перекидывается на всю голову. Так неправильно, нельзя так — парню, узнают — убьют, и все равно он голову готов сложить, чтобы ощущать дрожь бедер Серого и слышать его всхлипы. Олег берет его за основание, помогает себе рукой, и только головку погружает в рот, старательно лижет, надеясь, что Серому понравится. По-другому никак. Челюсть уже свело от напряжения, одним только ртом не выходит его ласкать. Серый начинает дрожать сильнее, сначала бедра, потом — и колени, и Олег прижимает его за живот одной рукой к стволу дерева, иначе — упадет. Серый стискивает пальцы в его волосах, лепечет высоким, непривычным голосом: — Олеж, я сей… сейчас… ах… Олеж… Пытается отстранить, и Олег понимает, пусть даже в голове один туман от того, как Серый твердит его имя. Обхватывает плотнее, ухитрившись наполовину взять в рот, и прикрывает глаза, на язык бьет сперма — черт, много, пытается проглотить, а она льет из уголка губ на подбородок. Сглатывает, во рту вяжет. И только после этого выпускает, вытирает тыльной стороной ладони рот, поднимает взгляд. Серый, словно только и ждавший этого мига, в мгновение ока сползает спиной по стволу сосны, рушится обессиленно, едва слышно говорит: — Ноги почему-то не держат… Олег сидит перед ним и не чувствует коленей — все истыканы мелкими ветками, жесткими иголками. Он словно оглушен — поверить не может, что взял в рот, а у Серого от этого даже ноги подкосились. Серый поднимает дрожащие руки, кладет ему на шею, и Олег обнимает его, тесно прижавшись. У него тоже ноги становятся ватными, дрожь поднимается от икр выше, и он заваливается вместе с Серым набок. Серый лижет ему губы, проникает языком в рот, обнимает так крепко, что ребра хрустят. Шепчет: — Это лучший минет в моей жизни. — То есть первый и единственный, — находит Олег в себе силы улыбнуться в ответ. — Лу-учший… — тянет Серый, прикусывая его за ухо. — Хочу так же — тебя… Олег подтягивает его шорты и белье вверх, чтобы его нежные белые ягодицы не усеяли отметины от длинных сосновых иголок. Им скоро на обед. Они садятся, пытаются отдышаться. Сделать вид, что вовсе не ошарашены друг другом. У Серого припрятана в кармане металлическая пилочка для ногтей, и он старательно ею выцарапывает на стволе сосны “С + О”. Олег, понаблюдав, достает из кармана финку и, отщелкнув лезвие, вырезает под буквами угловатое сердце. Это мое, думает он. Мое — точно такое. Остроугольное. В него вместится лишь первая буква одного-единственного имени. Серый, высунув кончик языка от старания, пытается выцарапать пилкой очередной живописный член. Олег обнимает его за талию и дышит полной грудью — нет, не хвойным лесом хочет надышаться, а запахом его волос. Воздух здесь совсем другой, в нем красота и обещание счастья, в нем свобода и невыносимая любовь. Серый потирает вырезанное сердце подушечкой указательного пальца и серьезно говорит, царапая внутри сердца букву “О”: — Это — мое. — Твое, — соглашается Олег, хоть Серый и имеет в виду совсем другое. — Навсегда — твое… И касается губами его шеи.