лезвие под языком

На миг Олегу становится до спазма меж ребер обидно, что Серый так легко, влет упоминает: надо же, ты так и не восстановил форму, эти тренировки тебя не расшевелили. Олег застывает, словно оплеванный, и пропадает весь азарт драки, вся радость от слаженных движений. Кровь отливает от лица. Хочет сказать: черт, Серый, ты вообще не понимаешь, через какой ад пришлось пройти, чтобы после той экстренной операции просто ложку в руках научиться держать?.. Он не высказывает этого, но бросает, зная, что обидит: — Скажи спасибо, что живой. И смотрит почти с удовольствием, как сникает, бормочет извинения покрасневший Серый. А ты чего хотел? Мог бы прикусить язык. Самое гадкое — Олег знает, что Серый не со зла. Не хотел уколоть. Просто не подумал, что это даст под дых. И от этого хуже всего: он высказал, что вертелось в голове, а значит, видит эту слабость каждый раз, когда бросает на Олега взгляд. Жалость Олегу не нужна, это унизительно; виноватый вид Серого его терзает. И если поначалу Олег считал их словесные пикировки, которые заканчивались неизменным “прости” чем-то необходимым, вроде пробы Манту на безумие для Серого — а не свихнулся снова? То теперь редкие неосторожные слова стали обоюдоострым ножом.  Олег видит, как стыдится своих слов Серый; вечно велся на его взгляд, будто у кота из мультика про Шрека, — огромные глаза, перед которыми не устоять; тут же говорил: проехали. До их первого расставания, после которого все пошло наперекосяк, эти кошачьи глаза гипнотизировали Олега, он прощал все, что угодно, готов был голову на плаху сложить и себя виновным сделать; а теперь научился колоть в ответ. Тренировки не расшевелили… Дрянь какая, еще за форму плохую предъявлять будет. И в то же время Олег себя корит: зачем огрызнулся, он же от этого вспыхнул и глаза в пол уткнул, ему даже тяжелее это все дается, он заботится истово, искренне, он себя никогда не простит. — Ладно, Серый, прости, иди сюда, — сдается Олег в очередной раз. — Ты за что прощения просишь, дурак? — оборачивается, и глаза у него блестят. Горят его щеки. Он обнимает, ластится, головой утыкается Олегу в изгиб шеи. Проще забыть и никогда не вспоминать, что случилось годы назад, так ведь Серый сам то и дело напоминает, и сам себя поедом ест. Так и остается до конца дней кататься на этих безумных качелях, солнышком на них проворачиваться — от запредельной нежности до горькой памяти о том, как умирал под равнодушным взглядом некогда любящих глаз.