лезвие под языком

После поездки на такси и подъема пешком на второй этаж приходится отдыхать. Олег садится на пол прямо в коридоре, прислоняется к двери. Ставит рядом с собой целлофановый пакет с немногочисленными пожитками — в больнице его раздели, а окровавленную одежду упаковали. Он смотрит на пакет. Водолазку, скорее всего, разрезали, чтобы освободить его от одежды. Плащ… думать о нем не хочется. Дурак, хотел быть красивым, хотел быть под стать ему, в его вычурной одежде. Олег с трудом сгибается и расшнуровывает высокие ботинки. На нем светло-зеленые больничные штаны, белая футболка, старая куртка — забрал из забытых пациентами вещей. Холодно. Чертовски холодно. На лбу испарина. Руки дрожат, словно он рояль поднимал на второй этаж, а не сам, цепляясь за перила, пытался взобраться. Пока он лежал в больнице, к нему приходили из полиции. Еле ворочая языком, он пытался выставить себя жертвой, но прекрасно понимал: та единственная оставшаяся в живых подружка Грома, да и сам мент, — они давно сдали его. Визиты формальные. Скоро наденут наручники. Браслет на ногу они хотели нацепить сразу же, как только его отсоединили от ИВЛ, но врачи не разрешили, к вене на бедре шел катетер, и почему-то они отстояли Олега от куска пластика, напичканного электроникой. А от наручников, которыми его спустя две недели лечения приковали к кровати, Олег сам избавился, о них только ссадины на запястье и пальцах напоминают теперь. Повезло. В очередной раз повезло: сбежал в короткий миг между выпиской из больницы и транспортировкой в тюрьму. Когда сел в такси, сердце выпрыгивало из груди, пот катился градом, казалось — зря его собрали по кусочкам, сейчас от нагрузки подохнет, а всего-то сиганул из окна и немного пробежался. Но сейчас, в относительной безопасности, придя в себя, он думает: а меня очень трудно убить. Почти невозможно. Хотя многие пытались. Он в этот день, первый день без анализов, капельниц, белых стен, ходит по квартире, заказывает еду, нехотя открывает пакет с одеждой. Все в засохших пятнах крови. Сует все в стиральную машинку и смотрит, как пена за ее дверцей окрашивается в розовый. У него есть одна нычка в городе — телефон, документы. Словно чувствовал, что все пойдет не так, и придется скрываться. Но для того, чтобы отправиться к тайнику, нужно переодеться во что-то вместо больничной одежды. И пока брюки и плащ сушатся над ванной, он пытается побриться. Остается три мелких досадных пореза на челюсти и под ней. Руки до сих пор не слушаются. Дрожат, когда он подносит ложку ко рту, ходуном ходят, когда берет бритву. Придется купить электрическую. Борясь с тремором, он коротко срезает волосы с головы ножницами, чтобы меньше походить на ориентировку полицейских, а вечером, подняв воротник, идет в магазин — нужно сделать волосы еще короче. Вернувшись, бреется под машинку, смотрит на себя в зеркало. Не узнает осунувшегося бледного человека. Отеки под глазами, землистый цвет лица, потрескавшиеся губы. А теперь еще и почти наголо обритый. Он хмыкает. Да, не красавец. Он и не стремится. Сейчас самое главное — как можно быстрее уехать. О том, где \он\ — запрещает себе думать. Достаточно и того, что, погибая на больничной койке, Олег раз за разом спрашивал себя, что произошло, что он сделал не так. Пусть даже \он\ не простил его после давнишней ссоры, хоть сам ее и устроил, пусть даже \он\ перестал считать Олега другом. Но возненавидеть так, чтобы трясущимися руками разрядить пистолет? Забыть все хорошее, что между ними было? В голове не укладывается. Что-то здесь не так, твердит себе Олег. Тот Сережа, с которым они играли в казаки-разбойники в детстве, с которым слонялись по вечерней Москве с бутылками портвейна, с которым они проводили вечера за бутылкой вина и со свечами на столе, никогда бы подобного не совершил. Он вспоминает уродливую ссору, как перекошено было лицо Серого, как он визжал, словно сойдя с ума, что Олег ему давным-давно не нужен, пусть проваливает на все четыре… И Олег орал в ответ, даже затрещину хотел дать, но рука не поднялась. Даже тот взбесившийся Сергей Разумовский, сыпавший деньгами, с красными глазами от бессонных ночей под наркотой, и то был больше похож на человека, которого Олег знал и любил. А в безумном, зациклившимся на мести желтоглазом существе Олег его едва узнавал. И все же есть первоочередные дела: уйти от полиции, схорониться там, где не достанут, и восстановить силы. Пока что он слишком слаб, даже пистолет не сможет держать. Олег так и делает: отправляется за поддельными документами, надев дырявый, но уже чистый плащ, следом сразу же покупает новую одежду. Светлое пальто, чтобы меньше походить на ориентировку, кроссовки и спортивные брюки. Больше тратится на лекарства. Примерно помнит, чем кормили в больнице; примерно знает, какой лист назначений врачи должны были дать ему с собой в тюрьму. Надеется, что это сработает против болей, все еще блуждающих внутри тела, надеется, что это позволит быстрее стать самим собой. Покупает билет на самолет. Нужно еще три дня побыть в квартире, арендованной сразу на полгода. Он снял ее, как только они сошли с частного самолета. Что-то резануло в словах “Ты и сейчас на задании”, и Олег подготовил запасной аэродром. Теперь, сидя в кресле перед древним квадратным телевизором, таращась в мерцающий экран, думает: надо всегда доверять своим предчувствиям. Сердцем верил, шел за ним, за его сияющей безумием улыбкой, а задним умом ожидал подставы. И дождался. Слабость до сих пор такая сильная, что он даже злиться не может. На самом дешевом смартфоне он пытается найти порно — конечно же, в мессенджере, который создал \он\. Не слишком хочет дрочить, но это должно отвлечь. Всяко лучше, чем гуглить новости о резне, в которой участвовал. Плевать, гей-порнуха или гетеро, да хоть лесбиянки, была бы только движущаяся картинка, чтобы обмануть мозг. Раньше он всегда представлял их с Серым, представлял его изгибы, его жадные до поцелуев и минета губы; сейчас — нет, никогда, ни за что. Нечего ему льстить. Только не после того, что он сделал. Поэтому — порно с обезличенными людьми, с кем угодно… Олег находит групповуху из четырех парней. Они с улыбками раздевают друг друга, а Олег сует ладонь под резинку трусов. Тело реагирует медленно. Он мнет член, берет в ладонь яйца, внимательно смотрит видео на небольшом экране смартфона. Вот один парень опустился на колени перед другим и взял в рот, а пара других возится на диване. Они спариваются парочками, только меняются временами, и Олег не понимает смысла этой групповухи — зачем, если они даже не пытаются касаться двух других, пока ебутся с выбранным партнером. Олег ловит себя на том, что хочет расставить их, как шахматные фигуры, рационализировать их движения, а за самим действом, за членами, задницами, пальцами во ртах уже не следит. Член вялый, словно у импотента. Олег зло выдыхает. Нет. Он выздоравливает. Здоровая дрочка — элемент лечения. Как только член начнет стоять, то можно будет и о будущем подумать. Он держит смартфон в одной руке, другой пытается хоть как-то себя разогреть, пристально следит, как чужой член проникает в чужой упругий зад. Он замечает татуировку на бедре актера, он разглядывает диван, на котором они трахаются, подмечает закрытые окна комнаты, за которыми качаются ветви деревьев. Просто сменить видео. Любое другое. Он, перестав терзать член, листает канал в мессенджере — странно, что за порнографию его еще не закрыли, но ему это на руку; мелькают превью, и в одном — россыпь рыжих волос по белой спине. Сердце пропускает удар. Олег смотрит на заставку. Это девушка, конечно, но все же контраст светлой кожи и огненных прядей заставляет Олега на миг задержать дыхание. Он закрывает глаза. Кому он врет. Его заводит мысль лишь об одном человеке, он всегда представлял одного-единственного. Его волосы… его глаза… его мягкие ягодицы, которые так приятно сжимать, пока притягиваешь его к себе ближе… Олег скользит ладонью по члену, он тут же отзывается, тяжелеет. Так же легко заводился, когда Серый касался, когда упирал ладонь в плечо, подталкивая к стене, а другой гладил, медленно дразнил, и то улыбался, то прикусывал губу. Олег шумно вздыхает. Нет, он же не собирается передернуть на человека, который настолько ни во что его не ставит, который… Который так стонал, когда Олег брал его. Который раскрывал Олега изящными пальцами, иногда — языком, ввинчивался прямо внутрь, заставляя краснеть, сгорать, и Олег однажды от его языка до слез кричал, разгоряченный, мечтающий об оргазме, а Серый все не давал кончить, только мучительно ласкал. Олег никогда и ни с кем бы на такое не решился, не позволил бы, а Серый — и не спрашивал разрешения, просто делал такое, что Олег дрожал всем телом. Член горит в ладони. Олег роняет смартфон на пол, второй рукой берет яйца, касается кончиками пальцев за ними. Лучшее порно — всегда у него в голове. С самым красивым актером. С самым желанным. Он почти ненавидит себя за то, что все равно представляет его, хотя он — причина того, что руки сейчас устают от дрочки за пару минут, что он еле триста метров преодолеть быстрым шагом может, а после стоит, пытаясь отдышаться, и обливается потом. И все равно Олег вспоминает, как насаживался на его член, оседлав бедра, а Серый, гладя по коленям, внимательно смотрел ему в глаза и шептал: мне так нравится быть внутри тебя. Олег вспоминает, как, вжав его щекой в подушку, вбивался в него, словно обезумев, и прикусывал его плечо, и держал за волосы. Олег вспоминает, как утром вальяжно толкался между его сомкнутых бедер, и он постанывал, гладя свой член. Эти картинки вертятся в голове, терзают, но удовольствие от них зашкаливает, оргазм танцует на кончиках пальцев. Олег тяжело дышит, в груди что-то жмет, начинает ныть простреленное плечо, но он продолжает работать кулаком, пока так ярко горят перед сомкнутыми веками волосы, пока сверкают васильковые глаза. Серый просит не останавливаться, Серый лезет целоваться, и губы его — нежные, поцелуй так осязаем, что Олег приоткрывает рот, вдыхает — а его нет рядом. Он один в холодной комнате. Со смартфона раздаются тихие стоны актеров. Олег, закрыв глаза, дежурно заканчивает дрочку, уже не сияют воспоминания, он кончает, лишь на миг скручиваясь в сомнительном удовольствии, и вытирает руку о халат. Херня. Без него не получается. Даже когда они перестали общаться, срабатывало — потому что Олег знал, что Серый что-то к нему чувствует, пусть даже это только злость и обида. Теперь — не знает. И поэтому, думает он, я все сделаю, чтобы узнать. Чтобы понять, почему приходится с такой тяготой восстанавливаться. Может, от этого станет легче.