лезвие под языком

В мае вдруг разом распускаются одуванчики: еще вчера вокруг были пустыри и безжизненная земля, а уже сегодня пестрит желтый ковер, пробивается сквозь трещины в асфальте трава. Олег пару дней ходит мимо поля одуванчиков из детдома в школу, вполуха слушая, как Сережа фонтанирует идеями (сбежим, собьем замок, останемся жить на крыше, будем иногда только спускаться за едой, или можно будет на балконы чужие спрыгивать и красть у них из холодильников борщи с котлетами). Слушает, кивает, даже прикидывает, насколько реально действительно уйти из приюта в свободное плавание, но взгляд его все равно притягивают сотни маленьких солнц. И он некстати думает, что Сережа — точно такое же пушистое солнышко, только рыжее, только болтливее. На третий день вечером он все-таки оставляет Сережу заканчивать рисунок, а сам пробирается через дырку в заборе к одуванчикам. Срывает один, второй… Букетик выходит жалким, и Олег не успокаивается до тех пор, пока одуванчики не начинают выскальзывать из рук. Возвращаясь в приют, привычно шлет пацанов, отпускающих комментарии по поводу его любви к прекрасному (про Сережу они тоже часто говорят, хоть и не так зло, как раньше, — знают, что придется драться). Его мало волнует, что думают другие. Гораздо важнее, что нет ни ленточки, ни веревки, чтобы связать букетик, а значит, он развалится… Олег осознает это, лишь войдя в комнату, которую делит с Сережей и еще несколькими мальчиками. Сережа мигом оборачивается на звук его шагов и прикрывает рисунок в альбоме рефлекторным жестом, но, увидев Олега, в обеих руках сжимающего цветы, расслабляется. На миг замирает, а потом его губы разъезжаются в улыбке до ушей, и Олег тоже начинает улыбаться, в груди теплеет, в груди поет от того, как сверкают глаза Сережи. Заправив прядь непослушных длинных волос за ухо, Сережа игриво спрашивает: — А для кого цветы? Словно Олег может дарить их кому-то другому. Приблизившись, Олег садится на чужую постель рядом со стулом Сережи и, протягивая ему одуванчики, отвечает: — Для тебя. Сережа обхватывает букет поверх ладоней Олега, не дает отпустить, и от прикосновения его рук сердце начинает стучать быстрее. Опустив взгляд, Сережа разглядывает цветы, а Олег — его рыжеватые ресницы, россыпь веснушек, румянец на щеках, его лентами падающие на плечи волосы. Его белые пальцы поверх смуглых ладоней Олега, загоревшего даже на слабом весеннем солнце — вечно золотится от малейшего намека на свет. — Спасибо, Олег, — тихо говорит Сережа. — Очень красивые. Надо поставить их в воду. И все же мелькает в его голосе грусть. Олег понимает: цветы недолго простоят в комнате, сейчас вернутся соседи — и начнут ржать над девичьими приколами, обдергают лепестки, испортят всю красоту. Да и сейчас уже сочится млечный сок из стебельков, выбираются из серединки цветов прятавшиеся до того маленькие черные жучки. Олег, отведя взгляд, устыдившись нелепого подарка, произносит: — Давай лучше сплетем венок. И спрячем его под крышей. Он все же заставляет себя посмотреть Сереже в глаза, опасаясь наткнуться на разочарование, но тот вспыхивает еще ярче: — Давай! И следующий час они пыхтят, пачкают руки, ругаются себе под нос на непослушные цветы; спрашивают совета у девчонок, и в итоге получается закольцевать одуванчики. Олег, осторожно подхватив венок, водружает его на голову Сереже. Теряет дар речи. Смотрит на него, не дыша. Закатное солнце роняет последние теплые лучи через грязное окно, Сережа чуть улыбается, и голова его, увенчанная цветами, горит огнем. Олег смотрит на него, не замечая ничего вокруг: ни гомона в коридоре, ни чьего-то плача у туалета, ни насмешливого свиста заглянувшего в комнату старшака. Все теряет смысл и силу, остается лишь Сережа в венке из одуванчиков, улыбающийся ему, бесконечно красивый. — Олег, ты что? — тихо спрашивает Сережа. — Ничего, — врет Олег. Заставляет себя отвести глаза. Сердце бешено колотится, и он чуть ли не до слез себя ненавидит — нельзя так восхищаться, любоваться и любить, он палится в каждом взгляде и жесте, стоит лишь вздохнуть — и уже, наверное, ясно, как позорно неравнодушен он к Сереже. Угрюмо говорит: — Давай спрячем. Давай спрячем, думает он, очередное напоминание, какие глупости я делаю, словно ты моя подружка и пойдешь со мной на свидание, если я очень постараюсь. Сережа, заметив перемену в его настроении, тоже стихает, прикусывает язык. Держится настороженно. Они забираются на чердак и там, в пыли и полутьме, вытаскивают книгу потолще из старого собрания сочинений, оставшегося еще с прошлого века, и кладут венок между ее страниц, вытянув его в нелепый овал. Прячут там же, придавив ножкой сломанного шкафа. — Олег, — зовет Сережа и тут же чихает. Трет нос. — Спасибо. — Да не за что, — смущенно отвечает Олег. И пока у Сережи не полилось из носа и глаз от пыли, они осторожно возвращаются в шумные коридоры и комнаты. * Сирень одуряюще пахнет. Олег пьянеет от ее аромата, пока несет наломанные ветки к дверям общаги МГУ. Вдыхает полной грудью, чуть ли не зарывшись носом в цветы, и представляет, как обрадуется Серый. Оторвется наконец от своих учебников, забудет ненадолго про компьютер, перестанет жаловаться, что они пишут код от руки в тетради — в тетради, Олег!.. И посмотрит в глаза, и улыбнется. Тогда еще сложнее будет сказать, что призыв будет в конце мая, и повезло, что весна ранняя, и сирень уже зацвела, а то не успел бы нарвать… Олег останавливается поодаль от общежития и, переминаясь с ноги на ногу, ждет. Серый всегда опаздывает. Интересно, а провожать на поезд пойдет?.. И если да — то сможет вовремя приехать? Олег пытается не думать, что скоро настигнет разлука, что счастье длилось недолго, но так и стучит в голове: мы расстаемся. Расстаемся. Серый, конечно, скажет, что будет ждать. Но он — тут, в Москве, в огромном городе, юный и полный сил, а Олег окажется в трех сутках перестука по рельсам. Их разделит два года, а значит — почти вечность. Он так погружается в свои думы, что и не замечает, как Серый подбегает к нему, лишь осознает, что закрывают глаза его руки. Олег ни на миг не теряется — никто больше не мог подойти со спины и нежными ладонями коснуться лица. Улыбнувшись, Олег чуть поворачивает голову, и на миг рука Серого стекает вниз, к губам. Олег едва заметно оставляет на его ладони поцелуй. Он оборачивается к Серому, тот — сияет. Поправляет на плече рюкзак. Взбудораженно спрашивает: — Ну что, пошли? — Пошли, — соглашается Олег и едва удерживается, чтобы не взять его за руку. — Кому цветы? — весело стреляет взглядом Серый и идет так близко, что сталкивается с Олегом плечами. — Да так, одному красавчику, — туманно отвечает Олег. — Подкуплю цветами и уложу в постель. Серый высоко заливисто смеется, хоть шутка никудышная, на полшага торопится вперед, обгоняя Олега, склоняется к цветам, весь мельтешит и разве что не подпрыгивает от радости. Впереди — три дня выходных на майские праздники, и на все три дня Олег снял посуточно квартиру. Впервые за долгое время они смогут провести время вдвоем. Не в шаражной общаге, не в парке на лавке, не в последнем вагоне метро, а в четырех стенах на двуспальной кровати. — У тебя глаза цвета сирени, — говорит Олег, и Серый расцветает улыбкой. В квартире они ставят сирень в двухлитровую банку с водой, Серый извлекает из рюкзака кислый Абрау-Дюрсо и разливает по пузатым стеклянным бокалам. Олег, сделав глоток, морщится, а Серый выпивает залпом, щеки его мигом подсвечивает румянец. И, отставив бокал в сторону, Олег больше не теряет времени, берет Серого за талию, подсаживает на кухонную тумбу и целует, целует так глубоко и долго, как всегда мечтал, едва осознав свои чувства. Целует так, как в первый раз поцеловал его Серый — еще в школе, напившийся дешевого пакетного вина для храбрости, дрожавший всем телом. Олег целует его, касается талии и бедер, гладит по шее и лицу, ловит его руки. Наконец забывает обо всем, что тревожит уже не первый месяц, подхватывает под ягодицы и несет в постель. В первый день он так и не рассказывает, что уже скоро придется идти в армию, откосить, конечно же, не удалось, да он особо и не пытался, что он за мужик такой, если будет бояться отслужить? Ему ли после детдома бояться дедовщины… И все же сказать Серому о скорой разлуке так страшно, как никогда в жизни не было. Они проводят весь день в постели, лишь один раз Олег, натянув штаны и куртку на голое тело, спускается до ближайшего Дикси, набирает мусорной еды — плевать, главное, что быстро и калорийно, тратить время на готовку никто из них не собирается, слишком ценна каждая минута наедине. Желание не угасает ни на минуту. И к ночи, когда глаза слипаются, Олег все равно сползает вниз, берет в рот и старательно ласкает, чтобы у Серого снова встал, чтобы он вновь вскрикнул. Меньше всего Олег ожидает, что Серый, взяв его за волосы, приподнимет его голову и прошепчет: — Давай шестьдесят девять? Олег кивает. Растерявшись, неловко начинает перебираться ногами к подушке, но Серый сам его подхватывает за бедра и направляет, тянет, чтобы навис сверху, широко расставив колени. Давит на ягодицы, заставляя опуститься еще ниже, и вставать начинает от одной мысли о том, чтобы так свободно проникать в рот Серого, чтобы самому контролировать ритм… Серый берет в рот, тискает зад, и Олег, забывшись, на подрагивающих коленях покачивается, все глубже погружаясь в горячее нутро. Опомнившись, склоняется к члену Серого, пытается так же глубоко и сладко, но то и дело замирает, стонет. Никак не может сосредоточиться, член снова твердый, язык Серого — волшебный, горло — послушное… Олег, всхлипнув, утыкается лицом ему в бедра, обнимает его ноги. Накрывает его пах рукой, но не ласкает — и так уже от рук все стерто, теперь можно лишь нежно, лишь ртом… Но попросту невозможно что-то делать, пока член во рту Серого. Олег беспорядочно целует его белые бедра, тихо ахает и давит стоны, а Серый тянет его на себя так, что Олег почти ложится на его лицо. От того, как тесно и горячо в горле Серого, от того, как он позволяет глубоко войти, Олег прикусывает его бедро, давя стон, и кончает в очередной раз за последние двенадцать часов. Второй день проходит так же — постель, смятое одеяло, бормочущий на фоне телевизор. Две бутылки дешевого шампанского пустеют, из холодильника исчезают плавленный сыр, сосиски и хлеб. Серый скулит на пальцах и просит больше, Олег нервничает так, что в самый ответственный момент член едва не падает. И все же ухитряется сделать все правильно. А потом, осмелев, лижет между ягодиц, словно извиняясь за то, что доставил неудобства, хотя — в этом он уверен абсолютно — Серому понравилось. Обнимаются и целуются, с сирени опадают цветочки — никто не подрезал ветки, не сменил воду. Но аромат все еще тянется через комнату, и особенно он яркий утром, пока его еще не сменили другие запахи — запахи двух тел, пота, страсти. На третий день Олег все же признается. Когда они уже собирают вещи — через пару часов надо уходить, — он говорит в спину Серому, что его через две недели ждут на вокзале обритым и с вещами. Или, может, он оставит волосы, пусть за казенный счет срезают. Серый замирает с толстовкой в руках. Время останавливается. Олег ждет, что он скажет. Ждет злости, разочарования, черт, даже слез, но молчание его убивает. Наконец Серый безжизненным голосом роняет: — Хорошо. И присаживается на корточки, ожесточенно запихивая толстовку в рюкзак. Олег начинает говорить про часть, про казармы, про то, что они обязательно будут созваниваться, что он узнает про увольнительные и сразу же сообщит, он говорит так долго, как ни разу еще не говорил; а Серый все сражается с толстовкой и рюкзаком, хотя обоим ясно — не влезет она. И Олег опускается на колени за ним, молча обнимает со спины и шепчет: — Прости. Серый, в последний раз ткнув в толстовку кулаком, опускает руки, плечи его тоже опускаются, и весь он словно сдувается, съеживается. Олег трется о его шею щекой, покрывает поцелуями, выпрашивая прощение. Оттаяв, Серый глухо говорит: — Давай счастливый цветочек поищем. Все равно уже уходить скоро… И, сев за кухонный стол, они пристально изучают сирень, пока Серый наконец не показывает Олегу цветок с пятью лепестками. Держит его за низ двумя пальцами, слабо улыбается. — Возьмешь с собой на удачу, — говорит. Олег протягивает ладонь. Серый роняет на нее цветочек. Достав из заднего кармана бумажник, Олег прячет цветок в него, в отсек для мелочи — к цепочке с волчьим кулоном, который он снял на эти три дня, чтобы не мешал. У Серого блестят глаза. На этот раз — не от счастья. И Олег порывисто обещает: — Я к тебе вернусь. Ты заметить не успеешь, как вернусь. Я всегда буду к тебе возвращаться. Улыбка у Серого получается сквозь слезы. * Сергей, надев очки и кепку, выходит из машины. В цветочном — никого, лишь продавщица. Он сразу устремляется в холодную комнату, потому что точно знает, что ему нужно. Продавщица спешит за ним и, не дождавшись, пока она заговорит, он указывает на бордовые розы: — Вот таких — тридцать штук. — Это сорт Софи Лорен, — зачем-то говорит продавщица и начинает набирать одну за другой розы — на длинной тонкой ножке и с огромным цветком. Самые крупные среди прочего ассортимента. Их, по-хорошему, стоило бы взять пять штук, самый край — семь. Они действительно огромные. Но Сергей хочет монструозный букет — какой Олег заслуживает. Олег вечно дарил ему цветочки — то одуванчики, то сирень, а когда они вдрызг рассорились на пустом месте, принес отвратительный букет за три с половиной тысячи, нелепый и цветастый, словно чем больше цветов и упаковочной бумаги — тем больше любовь… Сергей старается как можно меньше вспоминать времена, когда они были порознь. А когда снова оказались вместе, то — ни одного цветочка. Да, было не до того, и не заслужил он знаков внимания, хватит и того, что Олег его вытащил, выходил, заново приручил и, будто этого мало, согласился вернуться в Питер, ввязавшись в очередную авантюру. Сергей и не ждет цветов. Просто вспоминает порой. Не грустит, нет. Совсем ни капельки. Но, ложась вчера в три часа ночи в постель, понял: в комнате не хватает цветов. Олег в полусне обнял его и засопел над ухом, и Сергей про себя добавил: не хватает цветов для Олега. И с утра — ну, Олег бы назвал это временем обеда, — поехал в магазин. И вот он здесь — смотрит, как продавщица с трудом перевязывает цветы, отказывается от слюды и оберток. Бережно обняв букет, он спускается к автомобилю, устраивает розы на заднем, боясь повредить огромные головки цветов. Садится за руль и представляет, как презентует этот букетище Олегу. Вслух произносит: — Какой же дурак. Но не останавливаться же, не выбрасывать цветы… Нелепо, да. И все-таки он хочет впервые в жизни подарить Олегу цветы. Самые бордовые, самые большие, самые красивые — словно извиняясь, что раньше не дарил. Олег открывает ему дверь в фартуке — и столбенеет. Сергей его едва видит за полураспустившимися розами. Улыбается. Олег, отступив на шаг назад, впускает Сергея в дом. Спрашивает: — И для кого эта роскошь? Сергей чуть опускает букет, чтобы видеть Олега. — Для тебя. Олег неумолимо краснеет и начинает смущенно улыбаться. Смотрит на розы, отводит взгляд. Чешет затылок. — Серый, незачем, да и повода нет… И все-таки ползут вверх уголки его губ, и Сергей с облегчением выдыхает: ему приятно! Он рад цветам! — Мне не нужен повод, — отвечает Сергей. — Олег, возьми. У меня руки сейчас отвалятся. Тяжеленный букет. Олег с легким смешком забирает розы и несет их на кухню. Он склоняет голову, втягивая аромат, и Сергей завороженно смотрит на него со спины. Тянется за ним следом, на ходу стаскивая обувь и сбрасывая куртку, и обещает себе дарить цветы чаще, чтобы вновь увидеть смущенную улыбку и благодарность во взгляде. И все же один лепесток из этого букета, хоть их будет еще много, он решает засушить на память.