лезвие под языком

Любовью они занимаются лишь в темноте. Серый задергивает плотные шторы, прежде чем коснуться Олега и плавно потянуть его поло вверх, губы его скользят по линии челюсти осторожно, почти боязливо. Вспоминается, как сияют его волосы в отблесках света фар и фонарей с улицы, как они горят под желтой лампой, и Олегу страшно хочется в и д е т ь, но Серый не позволяет. Соглашается на все, исполняет любую редкую просьбу, но вот свет — света он теперь боится. А что будем делать, когда переедем наконец в Мексику, невпопад думает Олег, пока мягкие губы касаются шеи, и по коже бегут мурашки. Так хотелось в бассейне поплавать, под солнцем пожариться… Не в одежде же на шезлонге валяться. Серый подталкивает его к постели, и Олег забывается. Лишние мысли вылетают из головы. Серый стягивает с него спортивки, легко спускается поцелуями по бедру до колена, по другой ноге — вверх, опаляя дыханием. Олег невольно раздвигает ноги, хочет такого, чего у них еще не было, но Серый то ли не догадывается, то ли сам не желает, а попросить почему-то пока что кажется неправильным. Серый забирается сверху, сжимает талию бедрами, и сначала в полной темноте щекочут его волосы нагую грудь, а потом уже приникают в поцелуе губы. Олег обхватывает его лицо ладонями, лезет в рот языком, и Серый безропотно подчиняется, даже не пытается перехватить инициативу, не кусает губы до боли, как раньше любил, порой было даже до того, что Олег на него обиженно смотрел потом — до ранки ведь прокусил! И Серый глядел с невинным видом — ой, случайно увлекся… А глаза все равно искрились хитринкой, потому что — не-а, никакая не случайность, он хотел до боли, до вскрика, потому что любовь оставляет метки, самая яркая ночь напоминает о себе еще неделю синяками и ссадинами, и самому ему тоже нравилось носить на себе следы их страсти. А теперь — нет. Ни единого укуса. Ни разу не положил руку на горло, пока танцевал на его бедрах, не вонзил ногти в спину, пока Олег вжимал его в постель. Он отдавался, дрожал и стонал тихо, но так исступленно, что сомнений не было: нравится, хочет. Но хочет он теперь словно бы лишь то, что желает Олег, а своих желаний не высказывает. Олег тянет с его похудевших плеч халат, запускает ладони под резинку трусов, стискивает ягодицы, и Серый, застонав в поцелуй, жмется к его животу, трется членом. Все так же любит, когда Олег мнет его, так же стонет, если кусать его шею, совсем как раньше дрожит, если медленно вести кончиками пальцев по внутренней стороне бедер вверх, так почему же все остальное разлюбил? Олег шепчет: — Как хочешь? Серый проводит языком по его шее, целует, лишь один раз случайно задев кромкой зубов. Бормочет в ответ: — А ты? Хочу тебя поласкать… И двигается чуть вниз, чтобы потереться о член Олега своим. Ответа он, впрочем, не ждет. Неторопливо спускается, плавит дыханием и поцелуями живот, бедра… Разводит ноги и языком рисует узоры на коже. Олег вздрагивает, комкает простыню в кулаках — его привычки совсем не изменились за то время, что они были порознь, он все так же реагирует на умелые ласки Серого, тот, кажется, помнит каждую точку на теле, от прикосновения к которой Олег изнывает и дрожит. Волосы Серого ласкают руку. Олег собирает их в кулак, словно в хвост, чтобы не мешали, и Серый берет у него в рот, заводит так, что Олег долго не может продержаться, толкается в его тесное горло, в него же и кончает с сиплым, едва слышным стоном. А Серый, подобравшись к нему повыше, довольно трется носом о плечо, гладит по груди, позволяя отдышаться. На миг его ладонь замирает над шрамом — и тут же юркает в сторону, словно хочет обнять, а на деле, понимает Олег, просто прячется от натянутой, будто на барабане, гладкой кожи. Он позволяет Серому малодушно сделать вид, словно он вовсе не боится смотреть на шрамы. Они готовятся к переезду. Паспорта, билеты, скромные пожитки, с которыми Серому жаль прощаться — недавно купленный на распродаже свитер — точь-в-точь такой же, как был у него в детстве; холодный халатик из скользящего атласа, подаренный Олегом — он ведь любил такое, а стал безропотно носить дома первую попавшуюся Олегу под руку футболку и спортивные штаны, прихваченные в магазине вместе с упаковкой одноразовых бритв, шампунем, мылом… Серый ни о чем не просит, словно единственным его желанием стало гасить свет перед тем, как лечь в постель. Олег готовит сегодня завтрак в фартуке почти на голое тело, только трусы с утра надел — совсем не красивые, самые обычные просторные белые семейники, но все равно спиной чувствует, как Серый на него смотрит и изредка вздыхает. Обернувшись, Олег улыбается ему через плечо, и Серый тянет улыбку в ответ, но выходит она, как и всегда в последнее время, блеклой. Глаза остаются печальными. Перевернув деревянной лопаткой сырник, Олег мягко спрашивает его: — Ну что ты? Скоро уедем. И никто нас не найдет. Неужели в Европе так хочешь остаться? — Мне все равно, куда, — бормочет Серый и опускает взгляд, трет скатерть на обеденном столе пальцем. Глубоко вдыхает — аромат сырников по кухне плывет такой, что Олег и сам никак не надышится им, едва удерживается, чтобы не подхватить один прямо со сковороды и, обжигаясь, съесть. — Лишь бы с тобой. — А все-таки? — настаивает Олег. Опять поворачивается к плите — может, Серому так проще будет разговориться, если не буравить его взглядом. — Если бы нас не искали, если бы мы были полностью свободны, то где бы ты хотел оказаться? Серый молчит долго. Олег перекладывает готовые сырники на тарелку и ставит на стол, разливает немного остывший кофе из турки по кружкам, открывает свежую банку сметаны. Сняв фартук, садится за стол, и аппетит пропадает, стоит лишь взглянуть на Серого. Глаза у него блестят, губы подрагивают. Взгляд на миг устремляется к ключице — там, где алеет точка шрама, — и тут же прячется. — Надень что-нибудь, пожалуйста, — шелестит Серый. — Я… я так не могу, Олег. Надень. Олег молча поднимается. Сложно убедить себя, что он не отвратителен Серому со всеми шрамами. Умом понимает, что дело совсем не в этом, Серый не может смотреть на него из-за чувства вины, но когда раз за разом тебя отвергают и прячут в темноте, прячут за одеждой — то невольно ощущаешь, что стал нежеланным самому дорогому человеку. Олег надевает водолазку, надевает брюки, застегивает ремень, упаковывается во все черное с головы до ног, словно носит траур. Смотрит на свое осунувшееся лицо в зеркало на дверце шкафа. И что, долго он будет тебя пытаться любить, а, Волков? Если взгляд на тебя причиняет ему боль. Сбежит однажды, потому что с тобой ему полной грудью не дышится. И ты ему в этом потакаешь… Вернувшись на кухню, Олег заставляет себя улыбнуться: — Лучше? Серый вскидывает на него взгляд. Нездоровый румянец разливается по его щекам, неровные розовые пятна проступают на шее. Он кивает, сглотнув. Тихо говорит: — Прости. И утыкается в тарелку. Ковыряет вилкой остывший сырник, разламывает его на кусочки, так и не отправляет ни один в рот. Хочется выхватить у него тарелку, сказать — не мучайся, да выбросить все в помойное ведро. Настроение опять испорчено, подступает иррациональная злость на него, на себя, на весь мир, сломавший их обоих, и Олег отходит к окну, приоткрывает его и выбивает из пачки сигарету. Есть ему уже тоже не хочется. А Серый, словно недостаточно еще плохо, произносит бесцветно: — Зря ты стал с ножами сервировать стол. Я бы на твоем месте мне так не доверял. Олег затягивается, считая до трех. Выдыхает дым в окно. Оборачивается. — Я же сто раз говорил: доверяю тебе. Полностью. Серый, так и не притронувшись к завтраку, словно не слышит его. Отодвигает от себя нож, словно тот змеей может броситься на него, и обхватывает чашку кофе ладонями, греет руки. Это не ссора, не размолвка; это их обычная теперь жизнь. Олег убирает сырники в холодильник, пьет холодный кофе, а Серый утыкается в ноутбук. Как ни в чем не бывало спрашивает, не желает ли Олег полететь бизнес-классом, чтобы стюардессы предлагали им на выбор виски, шампанское или вино; Олег, тоже как ни в чем не бывало, отшучивается, что опьянеет в полете, и его высадят прямиком в руки полиции, как дебошира. Ничего ведь не случилось. Они опять не сдержали горечи, только и всего. Руки Олега тянутся к початой бутылке рома — и зачем вот напомнил про алкоголь, а? Плечо уже не так беспокоит, хотя он снова стоит каждое утро на кулаках, отжимается, выходит на пробежку вокруг парка. Тело заново привыкает к движению, мышцы болят и возвращают себе прежнюю форму. Но если не переборщить, то плечо не болит. Однако привычка остается — запить бы всю эту боль, но на этот раз — не физическую. Из дома они почти не выходят вдвоем. Олег перемещается порой по городу, покупает продукты и одежду, разок забирает посылку — пистолет и патроны. После этого на арендованном авто едет с Серым в лес, и там, зайдя поглубже, целит по пустым тетрапакам из-под молока — единственное, что нашлось в доме в качестве мишеней. Не попадает ни разу. Рука вздрагивает в последний момент, когда курок уже почти нажат, и пуля уходит в сторону. Он, кусая губы, расстреливает почти все патроны, наконец, выдохнув, изо всех сил сдерживается, чтобы не швырнуть со злости пистолет в прелую осеннюю листву. Серый, бродивший в ярком пуховичке поодаль, подкрадывается к нему почти неслышно. Обнимает одной рукой со спины, а второй скользит от локтя к кисти, забирает пистолет — остался последний патрон. Вытягивает руку, прицеливается за пару секунд. Спускает курок. Тетрапак посередине, покачнувшись, падает. Серый, удивленно ахнув, говорит: — Я думал, прицел сбит. — Ага. Сбит. У меня, — отрывисто отвечает Олег. Рука Серого бессильно опускается с зажатым в ней пистолетом. Олег злится на себя еще сильнее: и за то, что мажет, и за то, что плечо разнылось от того, что слишком долго руку держал вытянутой, и за то, что Серого расстроил. Нечего было его с собой брать. Думал, они отвлекутся, Серый повеселеет, а вышло еще хуже. Серый все держит пистолет и обнимает, положив подбородок на плечо, а Олег глядит на дурацкие белые тетрапаки и гадает, как же он защитит их обоих, если даже с десяти метров попасть в цель не может. — Олеж, — зовет Серый. — Давай просто погуляем. И… и забери его. Он вкладывает пистолет Олегу в руку. Отдает будто бы с сожалением. — Опять думаешь, что я тебе слишком доверяю? — горько усмехается Олег. — Угу. Олег берет пистолет за холодное дуло, небрежно сует в карман пальто — все равно не заряжен. Серый обнимает его со спины, трется ледяным кончиком носа о мочку уха. Олег вполголоса говорит: — Ты ведь замерз совсем. Хочешь домой? — Нет. Надоело дома. — А чай горячий — хочешь? — Чай можно. Щекой Олег чувствует его улыбку. Гнев постепенно остывает, перестает полыхать между ребер досада. Он возвращается с Серым к внедорожнику. Забравшись внутрь, Олег наливает чай в крышечку от термоса. Вверх идет пар. Серый осторожно берет крышечку обеими руками, дует. Кончик носа у него красный. Олег заводит мотор и включает печку, подогрев сиденья. Серый шумно отпивает чай, тут же открывает рот и высовывает язык. — Обжегся, — жалуется. — Хочешь, подую? — улыбается Олег. — Сними с меня шапку лучше, — просит Серый, — боюсь расплескать… Олег тянет вверх его вязаную шапочку, заправляет прядь волос за ухо. Невольно засматривается — какой же красивый, хоть и замерзший. Серый, отпив еще чая, предлагает крышечку Олегу, и тот не отказывается — тоже стал сильно мерзнуть, хотя раньше легко переносил холод. А теперь в свитере, пальто и с шарфом на шее зябнет не самой поздней еще осенью. Он делает глоток обжигающего чая. Серый невесомо касается его волос, виска. Говорит: — У тебя ушки холодные. Давай тебе тоже шапку купим. — Нам скоро шапки не нужны будут, — тихо отвечает Олег. Словно по минному полю: не знает, обрадует это или огорчит Серого. Тот проводит подушечками пальцев по ушным раковинам, греет. Все же улыбается едва-едва: — Ага. Тогда гавайку. Олег допивает чай в пару глотков, завинчивает крышку на термосе и тянется к Серому, а тот — в ответ. Ныряют в поцелуй с головой, забыв обо всем. Исступленно целуются на границе леса, касаются лиц, шеи друг друга, Олег запускает Серому пальцы в волосы, и кажется, будто все между ними по-прежнему, Серый даже прикусывает губу совсем как раньше, и Олег шумно выдыхает, едва сдерживается, чтобы не замычать недовольно — но Серый сам отстраняется. Распахивает глаза. — Прости, — выпаливает. — Мне так нравится, — возражает Олег и снова тянется к нему. Серый кладет ладони ему на плечи. — Не нравится, — мягко говорит он. — Не надо мне потакать. Я не всегда был… — Глубоко вдыхает. Отводит взгляд. Следит, как запотевает лобовое стекло от их дыхания, от печки. Продолжает: — Не всегда был с тобой нежен. И делал то, что мне хочется. Это было… неправильно это было, — сбивчиво говорит он и хмурится словно бы обиженно. Олег берет его ладони в свои. — Серый… Сереж, посмотри на меня, — просит он, и тот неохотно переводит взгляд на Олега. — Все, что было с тобой, — было любовью. И сейчас… сейчас правильно будет, если ты перестанешь сдерживаться. Перестанешь бояться. — Я не боюсь, — тут же отзывается Серый. Олег притягивает одну его ладонь к груди. Прикладывает туда, где прячется шрам под одеждой. Серый опускает взгляд, утыкается макушкой ему в шею. Олег касается его волос, гладит по затылку. Облизывает губы, собираясь с силами, чтобы вновь заговорить. Наконец находит нужные слова. Ведет ладонью по дрожащей спине Серого и произносит: — Я просто хочу, чтобы ты смотрел на меня, как прежде. Ну шрамы и шрамы, мало ли их у меня. Нам с тобой еще жить вместе… В груди что-то екает от этих слов. Жить вместе. Он, наверное, впервые допустил мысль, что все это — навсегда. Серый не прогонит его, взбеленившись, а он не уедет от него на очередной многомесячный контракт. Они не разлетятся в разные стороны, едва Серому станет лучше. Они не разойдутся, потому что стали другими людьми за эти годы. Нет, они будут жить вместе, спать в одной кровати, вместе завтракать и ужинать, у них еще целая жизнь впереди, и Серый так цепляется за него, что больше никогда не отпустит, а Олег — ни за что не уйдет. Обняв Серого, он целует его в висок через бегущие наискосок пряди волос. — Я постараюсь, — глухо говорит Серый. — Олег, я очень постараюсь. Дома они заканчивают последние приготовления: проверяют паспорта, распечатывают билеты на два рейса — полет только с пересадкой. Бронируют машину, чтобы уехать сразу, как только приземлятся на другом материке. Из вещей — один рюкзак с парой комплектов одежды и проводами для зарядки смартфонов. Ноутбук, карты — все купят на месте новое. Еще не стемнело, но они лежат в постели: одетые, озябшие — отопления не хватает, чтобы прогреть даже небольшую квартиру. Лежат лицом друг к другу под слабым серым светом из окна, и Серый гладит начисто выбритые щеки Олега, линию челюсти, обветренные губы. А руки Олега — тянутся к нему, хочется всего его трогать, вести от плеча до талии, касаться бедер, груди. Олег всем телом к нему льнет, клянет себя за дурацкий разговор в машине, после которого Серый, наверное, от любой близости как от огня будет бегать; ну не хочет он шрамы эти уродливые видеть — и не надо, Олегу несложно надеть майку и выключить свет… Он, выдохнув, приникает губами к шее Серого, вылизывает его горло, и тот тихонечко постанывает. Так же тихо, как и говорит теперь, а Олег так давно не слышал его громкого голоса, так скучает по тому, как он взвивается вверх, под потолок, и звенит на всю комнату, как громко он умеет стонать, когда отдается, когда ласкаешь его, он ведь даже почти не дает его ласкать ртом, будто наказывает себя до сих пор… — Серый… Сереж, — заполошно шепчет Олег. Жмется к его телу горячему, и от макушки до пят словно кипятком обжигает — так сильно хочет его. Тянет бедро Серого к себе между ног, прижимается к нему членом, и Серый рвано выдыхает, ведет ладонью по талии, по ягодицам. — Я шторы сейчас закрою, — обещает Олег и привстает на локте, но Серый за плечо тянет его обратно. — Не надо, — шепчет в ответ. Его холодные руки забираются под свитер и футболку, пальцы пересчитывают ребра. Приподнявшись, Олег на миг слепнет — пока Серый снимает через голову с него одежду. И Олег рад бы остаться в темноте, потому что не знает, чего ждать. Но он сбрасывает с себя верх. Сидит на постели перед ним полуголый, кожа покрывается мурашками. Серый смотрит. Не отворачивается, не отводит взгляд, не закрывает глаза, торопясь спрятаться в поцелуе, а впервые прямо смотрит. Касается шрама у ключицы холодными пальцами, потом — на груди. Олег едва дышит. Боится спугнуть. Хочется закричать: неужели тебе настолько тяжело смотреть на меня? Он бы заклеил эти красные кляксы, татуировкой закрыл, лишь бы Серый смотрел на него как раньше — с вожделением, восторгом, чтобы взгляд его горел, а не как сейчас: горько, омертвело. Пальцы очерчивают шрам на плече, на животе. И лишь дотронувшись до каждого, Серый закрывает глаза. — Прости меня, — выдыхает он. — Я не понимаю, как ты можешь до сих пор меня любить. — Не за что просить прощения, — говорит Олег. — И как мне тебя не любить?.. Он сжимает ладони Серого лишь на миг, а потом отпускает и просит: — Согрей меня, пожалуйста. Серый распахивает глаза, смотрит на него в упор. Не глядя сдвигает одеяло в сторону, велит таким знакомым, почти позабытым тоном: — Ныряй. И торопливо стягивает с себя свитер, снимает штаны. Олег, забравшись под одеяло, тоже избавляется от лишней одежды, даже носки сбрасывает с холодных ног. Серый залезает к нему, укрывает их до самой шеи. Олег тянет его на себя, чтобы лег сверху, и Серый привычным за последние дни движением начинает сгибать колено, чтобы оседлать его сверху, но Олег останавливает. Вытягивает ногу из-под его бедра, разводит колени шире, и Серый ложится между них, прижимается всем телом, а Олег скрещивает ноги на его талии. Из груди вышибает весь воздух от интимности прикосновения под одеялом. Серый целует его, взяв голову в ладони, и пошевелиться лишний раз не дает, а Олег теснее сводит бедра, сцепляет лодыжки, хочет — чтобы Серый и дальше не позволял ему двигаться, подмял под собой, суматошно целовал, трогал, любил, а не поддавался, не ласкал, забывая о своем желании. Олег первым разрывает поцелуй — смыкает зубы на плече Серого от полноты чувств, и тот тихо ахает. Ладонь его скользит по боку Олега, стискивает бедро, и пахом он, наверное, невольно толкается ближе, задевает промежность. Словно опомнившись, приподнимается на локте, тревожно спрашивает, касаясь больного плеча: — Тебе не… — Нет, — перебивает его Олег. — Мне так хорошо… очень хорошо. Едва не срывается: так хорошо за последние месяцы ни разу не было. Потому что чувствует — Серый на миг отпустил контроль. Перестал сдерживаться и любить так, словно просит прощения. Серый еще раз плавно толкается к нему, и Олег выгибается, чтобы член его лег между ягодиц. И снова — в поцелуй. Ловит губы, кусает, будто дразня — давай, укуси в ответ! Член Серого скользит к нему, от него, у Олега от легких движений встает быстро, как у подростка. Поцелуи по щеке бегут к уху. Обняв Серого накрепко, Олег шумно дышит, не дает отстраниться, безмолвно просит — поцелуй так еще раз, еще… Почти стонет от того, как язык обводит хрящики и проникает в ухо. Врывается шепот: — Как ты хочешь? Дурацкий вопрос, лихорадочно думает Олег, лучше сделай то, что хочешь ты, для меня лучшее — когда я твои желания исполняю… Он сжимает пальцами спину Серого, стискивает его талию бедрами, ощущает, как член его в нетерпении подрагивает между ягодиц и выдыхает: — Снизу. Серый приподнимается на локте, смотрит ему в лицо. — А ты с кем-то уже… — взволнованно выпаливает он, тут же передумывает: — Прости, я не хотел… — Ничего, — так же быстро говорит Олег. — Спроси. Серый облизывает губы. Спрашивает, сглотнув: — Ты с кем-то был снизу, когда мы расстались?.. Олег, коротко мотнув головой, отвечает: — Нет. — Щеки вспыхивают стыдливо. Он хочет спрятать взгляд точно так же, как прятал Серый. Пытается смотреть на него, но все же отводит глаза. Добавляет: — Я и сверху ни с кем… вообще ни с кем после тебя. — Столько лет?.. — голос Серого падает. Олег опять себя винит — знает же, что Серый на все сейчас непредсказуемо реагирует, его тронь неудачно — и он расстроится… Нашел время для признаний. — Это неважно, — торопливо говорит Олег. — Важно, — возражает Серый. Касается его щеки ладонью. — Потому что я тебя так обидел?.. — Потому что других не хотел, — отвечает Олег и все же смотрит на него. — Прости. Правда. Только с тобой так… Он, откинув голову на подушку, проводит ладонью по волосам Серого, по спине. Чуть толкается вверх, членом ему в живот, будто показывая — ни на кого больше так не стоит. Лишь на твое тепло, твою улыбку, твои прикосновения… На твою холодность и резкость, на твою страсть и нежность. Неважно, какой ты, все равно — только на тебя. Поэтому и хочется, чтобы у тебя было так же в ответ. И чтобы неважно, сколько шрамов, сколько бывших… — Олег, — стонет Серый. Прижимается лбом к его лбу. — Я не могу. Сделаю больно. — Не сделаешь. Олег отвлекает его поцелуем. Подается к нему всем телом, почти уговаривает, хотя знает — попроси он о таком раньше, Серый мигом бы принялся исполнять желание. Даже не задумался бы о боли, ему ведь с Олегом всегда хорошо было… Под одеялом уже жарко становится — так тесно они жмутся горящими телами. Олег пропускает пряди волос Серого между пальцев, касается губами его щеки. Разделяя слова невесомыми поцелуями, шепчет: — Я давно хочу. А ты все ускользаешь от меня… Серый, выдохнув, признается: — Мне же голову снесет, Олег. Как представлю, чтобы взять тебя… взять первым… Он смолкает. Олег тянется под вторую подушку за смазкой, подталкивает к нему. Чуть ослабляет хватку ног на его талии. — Мечтаю, чтобы тебе голову снесло, — говорит Олег. — Чтобы как раньше. — Чтобы я опять стал эгоистичным любовником? — криво усмехается Серый. Приподнявшись на локте, все же берет смазку. — Чтобы не только отдавался. Но и брал, — отвечает Олег. Серый, прикрыв глаза, трется кончиком носа о его щеку. Он так почти и не открывает глаз. Пока обводит дырочку, пока готовит его. Но, касаясь, выдыхает так нежно, словно это его касается Олег. Пальцы его, все еще прохладные — и от температуры в комнате, и от смазки — мягко ведут меж ягодиц, снимая напряжение, и Олег шире разводит полусогнутые ноги. Серый все делает на ощупь. Вдруг прошивает: все же шрамы его пугают по-прежнему. Так и избегает. Олег, дотронувшись до его подбородка, бормочет: — Тебе неприятно смотреть, да? Серый, приоткрыв глаза, томно произносит: — Нет. Боюсь, если еще и смотреть буду, точно кончу мгновенно… И он плавно толкается пальцем внутрь. У Олега дыхание перехватывает. У них так было, Серый брал его пальцами — одним или двумя, когда ласкал ртом, и Олег чуть ли не кричал от ощущений, но сейчас чувствуется совсем по-новому. Сейчас — это обещание большего. Олег смотрит ему в глаза, пока Серый медленно проникает в него. Так же легко входит и второй, и третий — Олег под его взглядом раскрывается, расслабляется всем телом, отдается, потому что видит наконец тот жадный огонек в глазах, которого ему так не хватало. Серый, увлекшись, забывает о всех их горестях, забывает даже о своем чувстве вины. Он, облизав губы, шепчет: — Я все же немного посмотрю. Ты не против? — Смотри… — завороженно отвечает Олег. Подхватив подушку со второй половины кровати, Серый ловко садится между его ног, подбивает ее под спину Олега. Вновь проникает пальцами — но смотрит теперь лишь вниз, как они скрываются в теле Олега, и от этого еще сильнее прошивает желание. Хочет, бьется в голове. Как же он хочет… Серый проводит ладонью по бедру Олега, по голени, ставит все волоски дыбом, и по коже бегут мурашки. Тянет ногу к себе и кладет на плечо. Прижавшись к ней щекой, прикусывает словно в забытьи лодыжку. С его губ срывается: — Так красиво. Он заторможенно поднимает взгляд — скользит по телу от живота до груди, до глаз, и ни разу не спотыкается, не пытается проигнорировать шрамы. Наконец смотрит в лицо и улыбается почти скромно: — Тебе точно нравится? — Как думаешь? — выдыхает Олег и касается своего члена — стоит все время так, что того гляди взорвется. Серый глядит совсем влюбленно. Губы его складываются в беззвучное: люблю тебя. Вслух произносит: — Люблю с тобой что-то новое делать. Всегда любил… Он касается пальцами внутри так, что Олег жмурится и едва слышно стонет. Отдается ему весь. Рука Серого замирает, и Олег дрожит на его пальцах, дрожит на костяшках, коснувшихся входа, дышит нервно и неглубоко. Делать что-то новое, отдается в ушах эхом. Да, всегда любил, что бы Серый ни предложил — всегда да, да, хочу с тобой все попробовать… Ладонь его бежит по груди Олега, по животу, невесомо касается члена. Он мягко вытаскивает пальцы, поцелуями спускается от колена — к бедру, прикусывает изнутри легонько, и Олег просит: — Сильнее. Серый смыкает зубы крепче, почти так же, как он делал раньше, оставляя синяки и полукружья, о которых знал лишь Олег, и, уезжая от него в командировку, мог коснуться через грубую ткань брюк украдкой, словно и сам Серый рядом, а не только его отметины… Он кусает близко к паху и так сильно, что Олег сипло вскрикивает от неожиданности. И тут же кладет ладонь на затылок Серому, чтобы и не вздумал вскинуться и начать извиняться, что переборщил. Язык его ведет по члену, пальцы стискивают бедра, и Олег почти извивается от прикосновений, поцелуев, укусов, комкает простыню, ерзает задницей по подушке. Вдруг Серый кончиком языка касается там — прямо там — и проникает внутрь дырочки. Олег тихо воет, не понимая, отстраниться или наоборот — взмолиться, чтобы он сделал так еще раз. Серый, потолкавшись в нем языком еще немного, доведя до дрожи, отстраняется, прикусывает другое бедро. Тихо говорит: — Да, люблю… ты сразу так мило реагируешь. Олег, заполошно дыша, хрипло переспрашивает: — Мило? — Ага… Серый, выпрямившись, садится между его ног, закидывает на плечи обе. Головкой члена касается между ягодиц, спрашивает: — Готов? — Давно… Олег, разнеженный недавними прикосновениями, смотрит на него осоловевшим взглядом, словно пьяный, а Серый — внимательно и остро. Он толкается внутрь, распирает, и Олег забывает, как дышать. Смотрит лишь на него, даже не моргает, и чувствует всем телом, как Серый погружается в него. Берет. Медленно, следя за мельчайшими реакциями, но — берет. Войдя наконец полностью, он все же опускает взгляд. Втягивает воздух ртом. И Олег его понимает. Его и самого завораживало, как тесно обхватывает его тело Серого, как красиво темнеют мышцы растянутой дырочки. И Серый начинает двигаться. Плавно, понемногу, все еще осторожничая. Олег ловит его взгляд, и без слов Серый склоняется к нему, ногами Олег обнимает его талию. По позвоночнику дрожь идет от каждого толчка, дыхание Серого обжигает губы. Взяв лицо Олега в ладони, он шепчет: — Я с ума с тобой схожу. Словно снова живым становлюсь, когда тебя касаюсь… Олег, запустив пальцы в его волосы, отвечает: — Тогда постоянно касайся меня. И ты… ты можешь посильнее. Серый прижимается к нему тесно. Губами ведет по виску. Бормочет: — Сломаю тебя. — Не сломаешь. Не хрустальный. Так хорошо с тобой… Простонав вполголоса, Серый толкается в него чуть резче, и от движения дергаются все нервные окончания, Олег хрипло стонет, вторя ему. Ранит шею укусами-поцелуями, притягивает еще ближе. Член, зажатый между их животами, приятно пульсирует от каждого толчка. А еще заходится сердце от его запаха, от горчинки пота, от призрака парфюма, от едва заметного запаха шампуня. Олег растворяется в нем, подрагивает весь от непривычных ощущений, и в то же время — такой правильности происходящего. Он цепляется за плечи Серого, пока тот жарко и шумно дышит, пока мокро мажет губами по скуле и шее, пока все ускоряется — наверное, действительно с ума сходит, позволяет себе наконец отпустить контроль полностью, взять то, чего хотел, невозможно ведь постоянно сдерживаться… Олег тихо стонет, терзая связки, и Серый вдруг проникает так хорошо, что сердце заходится в горячке, а внизу все вспыхивает. Он, заскулив, жмется членом к его животу. Серый тоже изгибается, давит на него сильнее, толкается бедрами — и Олег, вспыхнув, кричит, как может. Всхлипнув, обнимает так, что может ребра сломать, наверное, и все горит, горит, никак не потухнет. Но успокаивается наконец — и Серый плавно выходит. Олег ахает. Слишком чувствительно стало все тело. Краем сознания замечает, как на живот поверх собственной спермы падают капли Серого, а потом и он сам рушится сверху, тычется губами в плечи и шею, в ухо и лицо. Шепчет: — Олег… Олеж, я такого никогда ни с кем… — Вдыхает глубоко. — Устали ножки? Выпрями… Он откатывается в сторону. Олег, вытянув ноги, сразу же поворачивается к нему боком, обнимает. Дышит. Стучит в висках. Ни слов, ни мыслей. Только… отдышаться бы. В себя прийти. И его не отпускать из объятий… За окном уже стемнело, даже шторы не нужны. Но утром, когда занимается рассвет, Серый все равно не стремится скорее уйти. Он скользит ладонью по груди Олега. Взгляд его, полусонный, все равно спотыкается о шрамы, но он не отворачивается торопливо. Прикусывает губу и терпит. Олег касается его щеки ладонью. Ничего. Научатся жить, словно ничего и не было. Он — уже умеет. А Серому просто нужно немного времени. Рейс у них вечером, поэтому не торопятся. Перемещаются от спальни к ванной, от ванной — к кухне, и за завтраком Серый говорит: — Могу я тебя попросить? Олег замирает с кусочком яичницы на вилке на полпути ко рту. От его серьезного тона сердце падает. — Да? — напряженно спрашивает он. — Глупость, но… — Серый нервно проводит по волосам, дергает себя за длинную прядь. — Помоги мне их коротко обрезать. Олег, подумав, что не понял, уточняет: — Кого обрезать? — Волосы. Хочу каре, — неестественно хихикает Серый. Олег медленно отправляет яичницу в рот. Запивает кофе. Проглотив, говорит: — Ты… ты опять за что-то себя наказываешь? Серый… — Нет, — отвечает тот чересчур быстро. — Просто… так менее приметно будет. Ну и, знаешь… новая стрижка — новая жизнь? — Он улыбается неуверенно. Олег накрывает его ладонь своею. Недоверчиво произносит: — Тебе же не хочется. — Не хочется, — на удивление легко соглашается Серый. Встряхивает головой, и в осенней серости его волосы вспыхивают. — Но мне кажется это правильным. Отрезать их… словно все плохое отрезать. Привыкнуть к новой стрижке. Привыкнуть, — вдыхает, — ко всему. — Он через стол тянется к Олегу, касается над ключицей. Говорит: — Прости. Мне непросто. Но я стараюсь, правда. Олег прижимает его ладонь к своему плечу. — Я знаю. Очень стараешься. Раз ты считаешь, что так надо, — хорошо, я помогу. И после завтрака он, постелив вокруг табуретки Серого газеты, примеривается к его локонам кухонными ножницами. Режет, будто свою плоть, и пряди падают на пол, на колени Серому, на плечи, сворачиваются безжизненно, словно яркие змейки, которых переехало авто; кажется, что ему больнее прощаться с длинными волосами, чем Серому. Когда Олег заканчивает, тот открывает глаза, улыбается и спрашивает: — Мне идет? Олег смотрит лишь в его васильковые глаза. Отвечает: — Безумно. И Серый, открыто улыбнувшись, встряхивает головой, и короткие волосы его искрят еще ярче, чем раньше.