лезвие под языком

Пока Сережа куксится на излюбленном холодном подоконнике у окна с трещиной, бегущей от верхнего края, Олег тайком наливает едва теплый какао из чана поварихи в граненый стакан. Сверху тут же образуется молочная пленка. Он все еще помнит, что бабушка варила ему какао в самые темные зимние дни, и по вкусу оно было совсем иным, а это — точно такое же, как в детском саду и школе, но другого у них нет. Он осторожно поднимается на второй этаж приюта, чтобы не расплескать — и зачем налил так много, почти с горкой… Подносит его Сереже и пристраивается на подоконник рядом. За окном метель. — Я не хочу, — бормочет Сережа, но делает глоток и стирает с губ налипшую пленку молока. Олег не отвечает. Он тоже такого какао не хочет. Сидя спиной к окну, он смотрит на елку. Почти все шарики разбили в первые же дни, только гирлянда перемигивается, но и она, думает Олег, не доживет до новогодней ночи. Он зачем-то говорит: — У нас с бабушкой была традиция. Новогодний напиток. — А мама заваривала чай, — вспоминает Сережа. — Такой… ну, со звездочкой. Пахнет сильно. Что-то екает между ребер у Олега. Ночью он пробирается на кухню, перерывает все полки, но ничего, похожего на звездочку, не находит. Возвращается в спальню и тихонько глотает слезы, потому что и какао неправильный, и никаких звездочек, и вообще это второй год без праздника дома, и никогда уже дома не будет, и… он позорно шмыгает носом и опять сбегает, чтобы никто не услышал, не увидел, как он по-девчоночьи льет слезы в тоске по дому. Ноги несут его все к тому же подоконнику, облюбованному Сережей, кожа мигом покрывается мурашками. И он почти не удивляется, когда слышит за спиной тихие шаги, только оборачивается и порывисто обнимает Сережу. Они не говорят ничего друг другу, а про жизнь дома почти никогда не рассказывают. Сжимая теплого, сонного Сережу, Олег смотрит на елку, едва различимую в темноте, и шепчет: — Давай зажжем гирлянду. Размыкая объятия, Сережа мажет губами по его щеке и первым срывается к елке. Втыкает гирлянду в розетку, и разноцветные огоньки тут же вспыхивают. Через пару минут их прогоняет в спальню воспиталка, пообещав так просто это не оставить, но Сережины глаза сверкают, тоска Олега проходит, и ему уже плевать, что завтра им устроят выволочку. * На Новый год Серый приходит в общагу Олега — в шараге всем почти плевать на гостей, а вот в симпатичную комнатку на двух человек в МГУ не так-то просто пробраться. Вместе с Серым появляются два клубка тощей мишуры, три мандарина и дешевое шампанское, Олег варит макароны и трет сыр, рука то и дело слетает, и он опасается, что ладонь тоже сотрет. Но ужин обходится без крови, а потом они идут гулять в город, полный огней. Пару раз Серый, забывшись, берет его за руку, и Олег стыдливо прячет ладони в карманы. А вернувшись, он достает маленькую кастрюльку, сыпет в нее порошок из зеленой коробочки “Золотой ярлык”, сахар, льет молоко… У бабушки какао горчил — сладкое ведь вредно детям; а теперь уже никто не запретит ему приготовить так, как хочется. Он приносит в комнату две чашки — себе и Серому. Тот уже устроился на постели Олега с книжкой, из угла недовольно зыркает сосед по комнате. Это потому что ему какао не досталось, злорадно думает Олег и угощает Серого. Вдвоем они словно в мыльном пузыре. Смотрят только друг на друга, разговаривают между собой, и этим отчуждением невольно выталкивают соседа из комнаты. Остаются ненадолго наедине. Оставив кружку, Серый тут же тянется к Олегу, обнимает за плечи и целует в губы, и он не только на вкус как горький какао, он и пахнет им. Олег обнимает его за плечи, за талию, затаскивает к себе на колени, никак не может насытиться им, исцеловывает его всего. Лезет к нему в джинсы, где уже горячо и твердо, ловит губами пряди волос, запоздало спрашивает себя — а запер ли я дверь на щеколду? А, плевать… Потом допивают остывший какао. И Серый перед тем, как уйти к себе, просит: — Олег, завари чайку. Некстати вспоминаются звездочки, которые сильно пахнут, и их снова нет — Олег благополучно забыл о детских признаниях, а теперь они вдруг всплыли. Чай он отдает Серому почти виновато, а тот ничего не замечает, выпивает, так и не вынув пакетик, и Олег идет провожать его до общаги. * Дома пахнет мандаринами. Выпечкой. Мясом по-французски. Дома тепло. Серый весь вечер валяется на диване рядом с елкой, вальяжно перелистывает страницы книги и медленно пьет шампанское. И хорошо, думает Олег, хоть ненадолго отвлекся от своей идеи новой справедливости. Надо же Новый год по-человечески хоть раз встретить… Закончив с ужином, он выключает духовку, а потом ставит чайник. Черный чай с бергамотом, коричневый сахар, палочка корицы, звездочка бадьяна. Посомневавшись, добавляет гвоздику. Заваривает и дает настояться. Он забыл, когда в последний раз перед новым годом готовил какао. Может, перед тем, как в армию уйти. Потом точно не до того стало. У него на полке верхнего шкафчика все еще стоит зеленая коробочка, а рядом с ней — ярко-желтый несквик, а еще — попавшийся в магазине под руку горячий шоколад; он, словно дорвавшийся ребенок, купил сразу все. Ни разу не заварил. Побоялся тревожить воспоминания. Разлив чай по кружкам, он идет в гостиную, к Серому. Тот уже почти угомонил всю бутылку шампанского и осоловело хлопает глазами. Присев на край дивана рядом с ним, Олег протягивает кружку. Крылья носа Серого дергаются. Он, приподнявшись на подушках, устраивается удобнее, берет чай из рук Олега и принюхивается. На миг взгляд его замирает, а потом он поднимает глаза на Олега и спрашивает: — А почему не какао? — Ты помнишь, — удивляется Олег. В груди становится тепло. — Конечно, — мягко отвечает Серый. — Так же, как и ты. Он так и не говорит, такой же чай заваривала его мама или нет. Наверное, нет. Но Сережа пьет и едва ли не мурлычет от удовольствия, значит, Олег сделал не хуже. А на следующий вечер Олег делает точно такой какао, как готовила его бабушка, без лишней сладости, с горчинкой, но бросает сверху маршмеллоу, и это становится уже их с Серым новогодней традицией — только их.