лезвие под языком

На ночь они ложатся в кровати Олега валетом, потому что спать на постели со сломанной ножкой невозможно — Сережа пробовал, скатывается. Он уже поплакал от обиды, что тупое пацанье сломало его кровать. Он уже пожаловался Олегу. Олег, конечно, поговорил с озверевшими скотами, но кровать это не починило. И неважно, что Олег тихо уговаривал его: пока мастер не придет, мы книжки подложим вместо ножки, все равно эти долбоебы учебниками не пользуются, вот у них и возьмем… Неважно. За кровать было обидно. Зато теперь они лежат в одной постели под двумя одеялами, и Сережа обнимает ноги Олега, будто маленький мальчик — игрушку. Не боится, что засмеют, под одеялом все равно не видно, как крепко он сжимает голени Олега и прижимает его стопы к своей груди. Сам Олег едва заметно поглаживает его по округлой косточке на лодыжке, без слов пытаясь успокоить. Сережа вздыхает. Заснуть у него долго не получается. Обхватив ладонями стопы Олега, он осторожно гладит их большими пальцами. Красивые у Олега ноги. Длинные ступни, как ласты, ровные пальцы. Носки и обувь ему приходится покупать взрослые, в детскую размерную линейку он давно не влезает. Они не первый раз спят в одной кровати — в детском лагере, куда их сгоняли летом, бывало заснуть вдвоем, а еще однажды их потащили в поход, и в палатке, куда набились шесть мальчишек, Сережа закатился в угол и всю ночь чувствовал, как Олег прижимает к нему замерзшие ноги. Тогда, наверное, впервые и екнуло что-то в груди и пониже живота, но он не сразу понял, что это было. Сейчас понимает. Поэтому и не спит. Хочется гладить стопы сильнее, с нажимом провести от лодыжки до кончиков пальцев, прикусить их, помассировать… Мало того, что носится со своей несчастной неразделенной любовью к другу мужского пола, еще и это, уныло думает Сережа. Извращенец. Отвратительный извращенец. Но все равно прижимает к себе ноги Олега, уже согревшиеся, а то ведь обычно как две ледышки. Зато уже не терзают обиды из-за кровати, внимание полностью переключилось. Вздохнув, Сережа заставляет себя перевернуться на другой бок, чтобы ноги Олега оказались за спиной, но процесс уже пошел, процесс у него до кульминации доходит мгновенно, процесс уже дискомфорт причиняет. Сглотнув, Сережа сильно сжимает себя между ног, чтобы глупое тело угомонилось и дало ему хоть немного поспать, но делает только хуже. Тихонько выбирается из кровати, злой и расстроенный, но все равно возбужденный, и наскоро избавляется от неудобств в туалете. А потом снова ложится к Олегу, обнимает его ноги, и засыпает, смутно мечтая, что однажды признается, и Олег ответит взаимностью, и вообще все у них будет хорошо, и он целовать будет его всего, от макушки до пят, даже ноги его… Год вообще выдается для Сережи непростой. И дело не в кровати этой даже. Тело изменилось, и он вроде бы с ним свыкся, а все равно бьется обо все углы с неуклюжестью, какой раньше у него не было. Не вписывается ни в одну компанию. Не то чтобы раньше он много с кем дружил, но хотя бы общался с девчонками из школы, с одной сидел после уроков в классе ИЗО, занимаясь рисованием, а теперь у девчонок только одно на уме, и с ним водиться зазорно. А еще плохо дается алгебра. Он зубрит, решает уравнения одно за другим, а на контрольной вдруг ловит такой тупняк, что едва наскребает на тройку. И Олег. Олег пропадает в бесплатной секции по боксу, приходит в синяках, Олег гоняет с дебилами из десятого “а” в футбол раза два в неделю, приходит грязный, Олег не проводит с ним каждую свободную минуту. Олег его будто бы даже избегает. Видимо, и для Олега он стал стыдным приставучим чудаком, а не другом. Кровать чинят через неделю, и Сережа перебирается на нее обратно. Проходит осень. Покрывает землю первый ледок, и Олег на своем идиотском футболе грохается так, что в приют возвращается, прихрамывая. Пытается сделать вид, что ничего с ним не случилось, но морщится от боли. Садится рядом с Сережей за письменный стол и молчит. — Добегался? — спрашивает Сережа. — Нормально все. Поскользнулся просто. Он следит, как Сережа покрывает тетрадный лист закорючками. Когда тот заканчивает с домашкой, виновато говорит: — Я в медпункте бинтом и мазью разжился. Врачиха сказала, что просто потянул немного. И типа бегать нельзя пару недель. Сережа переводит на него взгляд. — Намекаешь, что завтра после уроков свободен? — Угу. Вечером Олег, усевшись на кровати спиной к стене, сосредоточенно мажет лодыжку белым кремом без запаха. Сережа, устроившись напротив, следит. Олег, похоже, решил, что если вымазать сразу весь тюбик, то точно поможет. Мысли у Сережи крутятся вокруг одного: босой стопы, ее изящного подъема, педантично обрезанных ногтей на пальцах. Начинает гореть лицо. Нельзя о таком думать. Об Олеге вообще думать нельзя. Ни о его росте, ни о широких плечах, ни о щетине — ни у кого из их одноклассников нет такой черной щетины, только нелепые усики, а Олег… Олег совсем взрослый уже. У него, наверное, и папа был таким — высоким, темноволосым, мужественным. Не зря ему этот волчий клык оставил. Может, военным был… Отвлечься все равно не получается. Сережа таращится на движения руки Олега вокруг лодыжки и сглатывает. — Давай помогу, — отчего-то осипшим голосом произносит он. Сначала кажется, что сказал это про себя. Но Олег поднимает на него удивленный взгляд, щеки его трогает румянец. Значит, все-таки вслух. Не дожидаясь разрешения, Сережа быстро пересаживается на кровать Олега, подтягивает его стопу к себе на колени. Олег молча перебирается к изголовью и, подбив под спину подушку, устраивает ногу у Сережи на бедре. Мази на ней уже столько, что незачем еще выдавливать из тюбика. Сережа проводит по блестящей от крема коже подушечками пальцев. Ничего ведь не происходит, с болью думает он. Я и раньше его ноги трогал. А сейчас… ну, просто помогаю. Если растереть, то боль притупится. И он мягко массирует лодыжку, ведет по стопе, по венкам, проступающим под кожей. Ведет к пальцам. Боится взглянуть на Олега. Чудо, что они одни в комнате. Потому что Олег пришел раньше обычного, а иначе ввалился бы к отбою, как все остальные, никто не хочет торчать в детдоме даже лишнюю минуту, уж лучше вечер послоняться по городу, по подворотням, рискуя нарваться на ментов. Сережа берет стопу в обе ладони, уже забыл про лодыжку — гладит между пальцами и пяткой, потирает подушечки, между пальцев… Олег вдруг шумно выдыхает и, дернув ногой на себя, сбрасывает руки Сережи. Кидает нераспакованный бинт и говорит: — Надо замотать покрепче. Сережа делает вид, что замерз, и натягивает одеяло Олега себе на бедра. Ага. Замотать. Уши горят, словно Олег застукал его. Наверное, так и есть. Увидел, что у Сережи поднимается, обалдел и даже не сообразил заорать и прогнать его. Сережа рвет упаковку, вытаскивает бинт и, прижав край пальцем, накладывает тонкое, просвечивающее полотно на лодыжку, словно манжету, делает еще несколько кругов — и восьмеркой вокруг стопы, чтобы держалось лучше. Все еще боится перевести взгляд на Олега. Вдруг наткнется на покрасневшие от гнева глаза. Конец бинта рвет вдоль на две части и завязывает двойным узелком. — Готово, — тихо говорит. Олег не убирает почему-то ногу. Наоборот, закидывает ему вторую на бедра и устраивается удобнее. И Сережа не смеет двинуться. Кладет ладони на ноги Олега и смотрит перед собой, так и не решившись взглянуть на него. Они молчат — и куда делась их способность болтать сутками напролет, не надоедая друг другу? Ноги у Олега теплые, но Сережа все равно прикрывает его босые стопы одеялом. Поглаживает их тайком, а Олег позволяет. Это потому что он не знает, что Сереже больше всего хочется подтянуть его ноги повыше, упереть их в напряженный член, прижаться к ступне, потереться о нее… От фантазий бросает в жар. Они так и сидят, пока не раздается в коридоре гомон голосов, и тогда Олег торопливо подтягивает колени к груди, Сережа вытаскивает из тумбочки просроченную библиотечную книжку и делает вид, что читает. Строчки прыгают перед глазами. Пытка продолжается целую неделю: вечером Сережа растирает ногу Олегу с кремом, а потом бинтует. Они вроде бы даже больше общаются, Олег снова сидит рядом с ним, пока Сережа рисует, остается с ним в библиотеке и, скучая, крутит из бумаги шарики, чтобы потом их на уроках через ручку без стержня запустить отличнику на первой парте в волосы, как снаряд. С воодушевлением рассказывает, что тренер в секции его хвалит, только иногда Олег забывается и лупит грушу или противника слишком агрессивно, за это получает двадцать отжиманий. А вот вечером, когда его ноги на бедрах Сережи, он замолкает. Сережа не знает уже, что между ними происходит. Знает только, что все это мучительно неправильно, и хочет провалиться под землю от стыда — ему даже по ночам снится, как он, закончив бинтовать лодыжку Олега, садится между его ног, плавно опускается к нему на грудь, и Олег целует его, сжав бедрами талию… От снов Сережа просыпается, как ошпаренный, возбужденный, и хорошо, если не со спермой в трусах. К концу недели он замечает, завязав концы бинта бантиком: — Ты перестал хромать. — Ага, — смущенно говорит Олег, и Сережа никак не может понять, почему он вдруг смутился. А на следующий день Олег бодро объявляет, что вечером останется в секции, нога прошла. Сережа едва не воет. Кажется, будто он что-то испортил. Снова их общение сводится к минимуму, и он еле переживает темные ноябрь с декабрем. На Новый год Олег дарит ему носки. Протягивает с улыбкой и говорит: — Добби теперь свободен. Сережа машинально берет их — высокие, серые с красным узором, с не до конца оторванным ценником. Сердце заходится в пляске. Хочет в первый миг швырнуть их Олегу в лицо и убежать, но поднимает на него взгляд — а Олег улыбается так тепло, смотрит почти нежно, и становится ясно: ни о чем он не догадался, и уж точно не хотел уязвить. Вот только зря приготовил подарок, они уже несколько лет ничего друг другу не дарят. И Сереже нечего подарить в ответ. Он, наверное, все-таки выдавливает “спасибо”, потому что Олег коротко обнимает его за плечи, а потом они пьют дешевую водку, разведенную компотом из сухофруктов, празднуют как могут, дежурная воспиталка куда-то запропастилась, наверное, решила, что будет безопаснее отсидеться в кабинете, и Сережа напивается так, что рыдает потом на третьем этаже, забившись в темный учебный класс. Слезы вытирает подаренными носками и опять плачет от обиды, что Олег зачем-то придумал подарок, что он сам не догадался ничего приготовить для него, что он совершенно безнадежный в своей этой любви, нет, не любви — перверсии, он читал, он знает, что это неправильно, и ничего сделать с собой не может. Внизу стоит ор, по телевизору уже отбили куранты и началась музыка, из окна сквозит, и Сережу бьет от холода. Он зубами отрывает с носков этикетку, натягивает их поверх своих, но теплее не становится. Он вдруг слышит шаги. Весь съеживается, переползает под парту и стихает. Шаги звучат ближе, щелкает выключатель, и ярко загорается свет. От него режет глаза. Сережа машинально закрывает лицо рукой. — Вот ты где, — слышит он теплый голос Олега. — Выключи, — глухо просит Сережа и пытается украдкой вытереть рукавом свитера лицо. Свитер колется. Олег выключает свет и подходит к нему. Присев на корточки, заглядывает под парту. Вместо того, чтобы сказать Сереже вылезать, отодвигает стул и, скрючившись в три погибели, лезет под нее тоже, садится напротив. — Что случилось? — спрашивает. — Кто обидел? — Никто, — огрызается Сережа. Олег ловит его ногу, сжимает стопу. — Понравились? — Не надо было мне ничего дарить, — зло говорит Сережа. — У меня подарка нет. Но раздражение гаснет. Остается только обида на весь мир. — Не нужен мне подарок. Я тебя хотел немного порадовать. Олег убирает руки, обхватывает свои колени. В темноте Сережа едва видит, как поблескивают его глаза. Насупившись, молчит. Все еще гудит в ушах от выпитого. И он не знает, только ли водку винить, или еще свой дурной характер, в том, что из него выплескиваются слова: — Не хочешь со мной больше общаться — ну и не надо. И ни к чему подарками откупаться. — Серый… — выдыхает Олег. — С чего ты взял?.. — С того, — перебивает Сережа. — Ты постоянно в этой своей секции, на футболе, да где угодно, только бы подальше от меня. Стыдно со мной рядом находиться? Пацаны засмеют? Ну так и скажи это прямо. — Ничего мне не стыдно, — выпаливает Олег. — Просто… не знаю, как тебе объяснить. — Не надо мне твоих объяснений. Чего ты тогда пришел? — Тебя искал. Извини. Ты плакал? — Нет! И вопреки словам, слезы опять подступают к глазам. Сережа ставит на пол колено, начинает выбираться из-под парты, а Олег, вдруг подавшись вперед, обхватывает его за талию и притягивает к себе. Сережа едва успевает пригнуть голову, чтобы не стукнуться о столешницу. Рванувшись вперед, пытается выпутаться из рук Олега, но тот лишь крепче прижимает к себе, и Сережа сдается. Ему тоже хочется объятий. Очень хочется. Он откидывается спиной на грудь Олегу, устраивается между его ног, и Олег прижимается кончиком носа к его волосам, глубоко вдыхает. — Извини, — опять шепчет он. — Я больше… больше не буду пропадать. Я боюсь тебя потерять. Просто сложно с этим всем. — С чем? Олег, крепче обняв, едва заметно толкается к нему пахом, и Сережа обмирает. Олег продолжает: — Накатывает… некстати. Часто. А после тренировок легче. У тебя… у тебя нет такого? — Есть, — выдавливает Сережа. Олег трется щекой о его затылок, кладет подбородок на плечо. И Сережа несмело опускает ладони поверх его рук. Они не обсуждали этого с Олегом. Оба замкнулись, когда началось. Сереже до слез стыдно было бы рассказать, что ночью он может кончить, запачкав белье, что он тайком пробирается в душевые, чтобы постирать трусы. Что он запирается в туалете пораньше, чтобы коснуться себя, понять, как ему больше нравится. Что ему еще года три назад старшак деловито сказал: попробуй его потереть, ты офигеешь. И он, попробовав, действительно офигел. А как Олег изучал свое тело — он никогда бы не спросил, ему бы стыд не позволил и слова вымолвить. Потому что он очень хотел бы знать. Хотел бы посмотреть, как Олег дотрагивается до себя, увидеть, какой у него… И все это попросту невозможно. Лишь бы он не узнал. — Я пойду спать, — шелестит Сережа. — Я как раз тебя искал, чтобы это предложить, — поспешно говорит Олег. Не сговариваясь, они, раздевшись, устраиваются в постели Олега. Сережа обнимает его ноги, прижимается щекой к стопам. У Олега ноги длинные, лежат на подушке. А Сережа подгибает колени, упирается пятками в стену, чтобы не тревожить Олега, чтобы между ними осталось хоть какое-то расстояние, если… если начнется процесс. Сережа опять не может заснуть. Все думает о том, насколько же часто у Олега накатывало, что он решил убиваться в секции. Сережа ведь даже ни разу не замечал у него эрекции. Может, Олег хорошо скрывал, а может, они действительно стали реже проводить время вместе. Мелькает шальная мысль предложить ему руку помощи — зачем тебе получать боксерской перчаткой в лицо, ты скажи, что тебе хочется, и мы с этим разберемся… он нервно хихикает. Поглаживает ступню Олега и пытается не возиться. Дыхание Олега выравнивается — наверное, заснул себе спокойно, его-то шальные фантазии не мучают, он умеет справляться с возбуждением. А Сереже ни учеба, ни рисование не помогают, от рисования даже хуже — забывшись, рисует непотребства. Или изгиб стопы… Он чуть наклоняет лицо и касается ноги Олега губами. На верхней части ступни кожа такая тонкая. Нежная. Пятка и большой палец загрубевшие, а здесь — мягко. Напрягается внизу живота, и Сережа в панике отодвигается к стене, утрамбовывает между ними одеяло, лишь бы не уткнуться в колени Олегу членом. Не проснулся?.. Нет, дышит все так же ровно… Остро вспоминается, как сегодня Олег легонько толкнулся пахом ему в поясницу, и возбуждение накатывает острее. Сережа мечтает уже даже не о признании, не о первом поцелуе — а о том, чтобы Олег сделал так еще раз, чтобы прижался со спины, дав почувствовать все, что скрывается у него под нижним бельем, чтобы крепко обнял за талию и терся о него вместо тренировки, чтобы почувствовать, какого у него размера… наверное, большой. Раз нога большая — то и там все должно быть немаленьким. Сердце начинает колотиться быстрее. Новогодняя ночь шумит, гремит телевизор, смех, звякают бутылки. И хорошо, пусть хоть до утра празднуют… Сережа кончиком языка трогает стопу Олега почти у лодыжки — и замирает от собственной дерзости. Хотел бы так каждый пальчик его потрогать. Возбуждение уже такое, что точно нужно выбраться из теплой постели и запереться в туалете. Не слышать дыхания Олега, не ощущать жар его тела под одеялом, не касаться его ног ни руками, ни губами… Но сил уходить нет. Только не в стылый холод. А стоит уже до боли. По спине бегут мурашки. Сережа медленно спускает ладонь вниз, дотрагивается до члена, сжимает через пижамные штаны. И почти неосознанно проводит по всей длине. Екает в груди, сердце подпрыгивает к горлу. В одной постели с Олегом, вспыхивает паническая мысль. Это уже ни в какие ворота… Но с закрытыми глазами так легко представить, что они трогают себя одновременно. Что Олег спокойно ласкает себя, доверившись ему. Что Сережа отталкивает его руку, берет обжигающую плоть в кулак, и Олег от его прикосновений дышит быстрее, стонет… Сережа прикусывает губу. Пытается не шуметь, наскоро двигает запястьем, чтобы не шуршало одеяло от лишних движений. Замирает — показалось, что Олег проснулся. Нет, кажется, нет… Прости, про себя молит Сережа, я просто не могу уже, от тебя голову сносит, от этой никчемной любви дурею, прости, пожалуйста. И целует его стопу, извиняясь. Нервно и быстро ласкает себя через два слоя ткани, она намокает у головки от смазки, даже через нее член — горячий. Он быстрее ведет кулаком, жмурится, прикусывает губу, шумно вдыхает через нос. Вздрагивает — Олег вдруг вытягивает ногу, словно специально подвигая ее ближе к лицу Сережи. И он, устроившись на его стопах щекой, как на подушке, представляет его пальцы у себя во рту, представляет, как Олег не просто кладет ему ноги на бедра — а упирается в член, мнет его и смотрит, как Сережа от простых прикосновений плывет, безжалостно ласкает его, внимательно наблюдает, как Сережа шире разводит колени, отдается, выламывается весь — и кончает только от того, как Олег перекатывал стопу по его плоти. Сережа застывает. Белье влажное от спермы. В нем быстро становится неприятно. Нет, все равно никуда не уйду, отчаянно думает Сережа, останусь с ним тут, и пусть что хочет думает, если заметил, если все это время не спал… Не уйду. И обнимает ноги Олега крепче. …Олег лежит ни жив ни мертв. Признание не удалось, подарок только еще больше расстроил Сережу. Но как смотреть на него, несчастного, одинокого, и продолжать сбегать? Прятаться от него, чтобы не догадался, что встает не просто так, под влиянием гормонов, а именно на него, из-за него. Осознать это еще давным-давно и малодушно отдалиться. Не признаваться, что сам бы ломал ножку кровати Сережи каждый месяц, лишь бы почаще спать с ним, теплым, мягким, так трогательно обнимающим за ноги. Да, признание не удалось, зато… Олег сглатывает и пытается поддерживать дыхание в том же ритме, чтобы не спалиться. Зато он уловил сбивчивые движения и осторожный поцелуй в стопу. Словно бы Сережа не просто так распалился, а потому что рядом Олег. У самого уже встало, почти мгновенно встало, как только Сережа завозился, пытаясь делать все незаметно. А теперь самому можно рядом с ним, в кровати?.. Не решаясь, Олег делает вид, что ворочается во сне и словно невзначай тоже обнимает ноги Сережи. Прижимается к нему ближе, а то он к самой стенке сбежал. И укрываясь одеялом, толкается пахом к его бедрам. К его мягким, нежным бедрам. И чувствует, как по ним проходит дрожь.