лезвие под языком

— И ты всегда идешь, если Серый, — она презрительно выделяет имя голосом, — позовет? Олег пожимает плечами и подхватывает рюкзак с лавки у школьного стадиона. Машка, в сущности, нормальная. Хоть и домашняя. Дает ему послушать кассеты, рассказывает, что родаки грозятся выгнать ее из дома за две пробитые дыры в ухе и отказываются покупать ей черные майки с любимыми косматыми рокерами. Для Олега эти проблемы — что-то из другой вселенной. Потому что в его мире всем абсолютно плевать, в чем он ходит, какую одежду привезли в детдом — ту и носи, а если он пробьет себе что-нибудь, то воспиталка скажет: ерунда, не голову же пробил. Вот когда воспитанники пробивают головы, то у руководства приюта начинается геморрой. Он молча надевает рюкзак на одно плечо. У калитки стадиона его нетерпеливо поджидает Серый, и Олег прощается с Машкой. Между лопаток ощущает ее взгляд, но не понимает, в чем дело. В следующий раз пытается объяснить: Серый — мой друг. Нет, не понимаешь, он — единственный и лучший друг, и другого такого никогда не будет, и… — Ну и сосись тогда со своим Серым, — закатывает Машка глаза. Олег осекается и смотрит на нее, распахнув глаза. Еле удерживается, чтобы не оглядеться вокруг — вдруг одноклассники услышали? Но нет, бесятся, пока училка ушла. И вообще, к чему это она?.. Она что, с Олегом хотела не только музыку обсуждать?.. Когда Серый болеет, Олег сидит на последней парте с Машкой. Да и когда Серый ходит в школу, Олег все равно сидит на камчатке, потому что никакая дружба, даже самая крепкая, не заставит его сесть за первую перед носом училки, но в любую свободную минуту подходит к Серому и тусит с ним. Машка поднимается и идет к доске, и Олега пронзает ужас: она что, сейчас на весь класс заорет, что он сосется с Серым? Он даже тянется следом за ней, чтобы схватить за руку, чтобы… но Машка, взяв мокрую, вонючую тряпку с полки у доски, замахивается и швыряет ее в голову гниде, вечно обзывающего ее тупой готкой. Больше с Машкой Олег не заговаривает, а потом и вовсе отдаляется от нее, отсаживается за другую парту и прячет глаза, ведь — а вдруг она действительно догадалась? Узнала о скомканных поцелуях в толчке приюта, когда их могли застукать, узнала о сплетенных пальцах рук, свешенных с постелей, догадалась про бешено бьющееся сердце Серого, о ладони Олега между его ног. Вдруг она узнала? Олег оставляет дружбу с ней без сожаления. Разве что кассеты жалко — больше никто не дает ему послушать новые альбомы, а украсть ему негде. * Сосед по комнате бесит. Сережа ненавидит в нем все от и до: белобрысые волосы и шаркающую походку, привычку пить чай с хлюпаньем, часовые разговоры по телефону с мамой. Сосед чуть ли не хнычет, что хочет домой, и Сережа стискивает зубы, хватает шапку, на ходу повязывает шарф и идет к шараге Олега — благо недалеко, пешком всего тридцать минут. Вот Олегу нормальный парень попался — торчит постоянно у девчонок, не мешает им… Олег закрывает комнату на ключ и оставляет его в двери, чтобы снаружи не получилось открыть, и Сережа мигом кладет ладони ему на щеки, прижимается к губам. Олег — такой же голодный. Плевать, что не выучил к колку тему, плевать, что не успел перечитать записи с лекции, он сделает все ночью, когда тупой сосед наконец заснет и не будет мешать, а пока… Пока — руками по груди, по талии, по дрогнувшему животу, Олег царапается щетиной, подхватывает под ягодицы, и Сережа отработанным движением стискивает его бока коленями, а потом Олег укладывает его на свою узкую скрипучую постель, и у Сережи все скручивается внутри, дыхание сбивается, он стонет в рот Олегу. Даже не раздеваются — так, слегка приспускают джинсы, и ягодицы Олега мигом покрываются мурашками. Спустя месяц сосед, решив отчего-то, что они стали закадычными друзьями, спрашивает Сережу: — А она красивая? Сережа отрывает взгляд от ноутбука и неприязненно спрашивает: — Кто — она? — Ну, девчонка твоя, — хмыкает сосед. — К которой ты все бегаешь. — Ни к кому я не бегаю, — вспыхивает Сережа и утыкается обратно в экран. Хуже становится к весне: он действительно перестает сбегать из комнаты. Больше некуда. Остаются только смски, отправленные словно бы в никуда, и разговоры, которые он ведет, закрывшись в туалете их жилого блока. От звонков у него — тахикардия, а от их отсутствия — бессонница, и нет этому конца. * — Ничего такой, — заявляет Вадим, сунув нос в личные вещи Олега. Олег вырывает у него из рук фотографию и прячет обратно во внутренний карман рюкзака. Берет хлоргексидин и кидает в Вадима, целя в лоб, но тот, злорадно оскалившись, ловит пластиковую бутылку на лету и деловито откручивает крышку, поливает пораненную руку. — На брата не похож, — продолжает разглагольствовать Вадим, — а фотки друзей так не хранят… — Завали, — огрызается Олег. — Хер я тебе еще че дам. — Хер мне не нужен, меня устроит жопа, — ухмыляется Вадим, и Олег реально хочет съездить ему по лицу, но морда у него и так уже расквашенная. На слова Олегу поровну, пусть болтает, что хочет, язык у Кукушки без костей, никто уже не слушает очередную чушь, льющуюся из его рта. Но вот то, что фотографию своими ручищами окровавленными и грязными лапал… Олег, украдкой глянув на Вадима, достает фотографию. Нет, не испачкал… С фото ему улыбается Серый, ехидно щурится, и волосы его золотит солнце. Он на этом фото особенно красивый. Не в ладах с головой, да, Олег помнит то сумасбродное лето, когда они переспали в машине на подземной парковке, когда Серый трогал его в примерочной кабинке, когда они забрались на крышу, вскрыв ломом дверь, и провели на ней всю ночь. Олег все это помнит, перебирает, словно драгоценности, и понятия не имеет, когда все повторится, но знает: они окажутся снова в одном городе, и их потянет друг к другу, даже если им не осталось, о чем поговорить. Не взаимные же боли и обиды обсуждать… А говорить с Серым и не нужно. Достаточно прижаться носом к его волосам, глубоко вдохнуть, и Серый ахнет, как от пощечины, и их затянет в водоворот, из которого ни один не захочет выплыть, лучше утонуть, чем отпустить друг друга. — Ебешься с ним? — грубо спрашивает Вадим и бросает почти пустой хлоргексидин. Олег ловит, почти не глядя, и сует в рюкзак, а фотографию — бережно убирает. Он бы положил ее к сердцу, да внутреннего кармана на форме нет. Он поднимает взгляд на Вадима и цедит: — Ревнуешь? — Я не такой, лапочка, — хмыкает Вадим. Долго еще потом вспоминает, как трогательно Олег хранит фотку рыжего парня, пытается подковырнуть и поддеть, Олег разок не выдерживает хватает его за грудки и рычит: — Да, мы с ним трахаемся! Еще вопросы? — В каких позах? — восторгается Вадим и трясется в его руках, как кукла, болтается наигранно и выбешивает еще больше. Олег делает глубокий вдох и отпускает его. — Во всех. Странно, но Вадим, еще пару раз подокучав, больше не пристает — будто удовлетворил любопытство. А может, скучно играть с тем, кто перестал реагировать. * Оно пожирает изнутри — охватывает все грани личности, личнос-тей, и Сергей сдается, невозможно ведь контролировать себя, другого себя, третьего, когда Олег опускается перед его креслом на колени и кладет голову на бедро, словно большой черный пес. Сергей — а может, и не он уже, — ведет ладонью по гладко выбритому лицу, смотрит в глаза Олега, и в сознании все троится, троятся и чувства, но стоит дрогнуть темным ресницам — и все, что разрывало на части, собирается воедино. Олег, ощутив, что сопротивление тает, целует бедра с внутренней стороны через брюки, трется щекой о ширинку, и захлестывает точно так же, как и тысячу раз до этого. Руки — на подлокотники, напоминает Сергей из самой глубины сознания, трогать его не смей… Дрогнув, разводит колени шире. Олег касается плоти, обнажает, приникает ртом и едва слышно стонет. Кровь кипит. Он вылизывает член и водит губами по головке, боготворит, пальцы его подрагивают. Ты же понимаешь, что это — край, хочет сказать ему Сергей, но тело ему не принадлежит, тело — все ощущает, но принадлежит другому. Это — край, потому что нам плевать, что один сошел с ума, а второму плевать, что к нему относятся хуже, чем к собаке, он все равно будет нежным, будто весь смысл в том, чтобы доставить удовольствие первому, кем бы он ни был, ведь оболочка — все та же, знакомая… Руки тоже уже не подчиняются — они оказываются на затылке Олега, притягивают его ближе, насаживают глубже, и он охотно подчиняется, давится, слюна течет по подбородку, но он делает все, что ему сказано. Сергея трясет даже на самом краю черепной коробки. Через него словно пускают двести двадцать вольт, и ему даже лучше, чем когда они с Олегом были наедине друг с другом, удовольствие перетекает через темную, вытесняющую личность, но не рассеивается, не слабеет, а наоборот, преломляется через увеличительное стекло, и Сергей кричит, а вместе с ним — и все остальные, столпившиеся в голове. Олег сглатывает и вылизывает член. Смотрит снизу вверх с бешеной страстью, и другой ему велит: — Покажи, как хочешь меня. Олег почти и не касается себя, всего пара движений по члену — и он, содрогнувшись, прижимается лбом к колену, шумно дышит. Это не я, хочет крикнуть Сергей, это — не — я! Но Олег, наверное, и сам что-то понимает. Потому что шепчет: — Любым тебя хочу до смерти. До смерти. * Когда сознание проясняется, Сережа обнаруживает себя на диване, головой на коленях Олега. Олег невесомо гладит его по волосам, а другой рукой держит телефон. Повозившись, Сережа хочет было сесть, но Олег удерживает его за плечо: — Без резких движений. Голова закружится. Сережа кивает, ткнувшись носом ему в живот. Прислушивается к ощущениям. Все еще штормит после таблеток, хотя он принимал их в последний раз, кажется, вечность назад, но что еще хуже — возвращается память. Он объяснялся, путано складывал слова, а Олег говорил: не надо. Знаю. Все, Серый. Но кое-что Сережа так и не сказал. Перевернувшись на спину, он устраивается затылком на бедрах Олега и смотрит на него. Олег откладывает телефон и нежно касается щеки. Улыбается. С ума сойти, он все еще способен улыбаться, глядя своему убийце в лицо. — Олег, — сухими губами складывает его имя Сережа. — Так… так нельзя. Тебе со мной. — Почему? — словно бы искренне удивляется он. Сережа прикрывает глаза. — После того, как он… как я, — исправляется он, — после такого ты должен уйти раз и навсегда. — Не уйду, — качает головой Олег. — Даже не пытайся. Они замолкают. Сережа представляет, что соберет себя в кулак и прогонит Олега, рассорится с ним в клочья и вынудит вспылить и хлопнуть дверью. Но Олег все гладит его по волосам, он так спокоен, что его, кажется, больше ничто из себя не выведет. Может, и вправду не получится расстаться раз и навсегда… — Серый, — мягко говорит Олег. — Хватит придумывать, как от меня избавиться. Ничего не выйдет. Я тебя больше не отпущу ни на день, даже на час не отпущу. И Сережа ему верит. Знает, что так и будет. Олег умеет держать слово. После всего, через что Сережа заставил его пройти, он все равно останется рядом, потому что так ему лучше всего — здесь его сердце на месте, здесь, возле Сережи. И знание это убивает все благородные порывы. И Сережа ощущает облегчение, смешанное с чувством вины. Он бы не смог отпустить Олега. Даже если бы тот по своей воле ушел — Сережа все равно нашел бы способ его вернуть, потому что и сам долго без него существовать не способен. Он вспоминает череду безликих людей, поражавшихся, как он привязан к другу детства. Людей, пытавшихся забраться в его постель и его сердце, но потерпевших неудачу. Тех, кто зло говорил: ты — ледышка, ты не умеешь испытывать чувства. А еще — тех, о ком ему говорил Олег: какая-то девчонка, обидевшаяся на его внимание к другу, какой-то сослуживец, не веривший, что можно так запросто сорваться с важного заказа и, потеряв все связи, уйти к человеку, чье фото он носил с собой годами. Он вспоминает их всех одно мгновение — и тут же забывает. Закрывает глаза, расслабившись, и Олег перебирает пряди его волос.