лезвие под языком

За спиной вырастает тень, стоит лишь протянуть мальчишке руку. Тот смотрит недоверчиво, словно ожидает подвоха, но Сережа искренне благодарен: ведь мальчик пытался защитить его от хулиганов. А еще… еще он робко надеется, что мальчик не огрызнется, не пошлет подальше с его каляками, как все остальные, а захочет подружиться. Тень все надвигается, наклоняется, закрывая глаза Сереже огромными черными крыльями, и на миг он перестает видеть мальчика. А потом чувствует прикосновение к ладони, и мрак рассеивается. Мальчик улыбается ему и называет свое имя: Олег. Тень прячется до самого вечера. Пока они с Олегом болтают на задней парте, пока вместе идут из школы в приют, пока хихикают за ужином, катают из хлеба шарики и кидают их в длинные волосы девчонкам. Тень словно пугается, что рядом с Сережей есть человек, и не выходит, и он даже успевает пожалеть: Олег ведь рано или поздно поймет, что Сережа — жалкий неудачник и уйдет, и тогда не останется никого, даже тени… Но она дает о себе знать, когда Сережа, сидя на подоконнике, выплескивает в альбом все свои эмоции, царапает бумагу карандашами, света становится все меньше, сумрачная зима проскальзывает через стекло и заполняет собой всю комнату. Тень появляется в отражении и внимательно смотрит на Сережу. Он вздрагивает. Желтые глаза пригвождают его к месту. Тень шипит: — Зачем ты дал ему руку? Чтобы подружиться, думает Сережа, и тень слышит, она всегда слышит все его мысли. Он боязливо разглядывает отражение. Желтые глазищи со зрачком-точкой, ворох угольных перьев, тонкие злые губы. Он знает, что тень может и утешить: она приходила во снах, когда он, одинокий, забывался в слезах. Но сейчас тень скалится и грозит: — Он бросит тебя так же, как все остальные. Как родители. Как та девочка из детского садика. Как та воспитательница. Сережа кусает губы. Родители умерли и оставили его сражаться в одиночку с целым миром. Белокурая подружка, с которой они постоянно играли вместе на детской площадке, пропала — уехала в другой город. Молодая воспитательница, выделявшая его среди других детей, ушла из приюта и больше не появлялась. Его всю жизнь бросают. Наверное, он просто недостоин внимания, дружбы и любви. Только тень в черных перьях остается рядом. Он вспоминает, как смеялся сегодня над его шутками Олег. Как он просился посидеть возле Сережи, пока тот рисует, но Сережа испугался, что он будет смотреть на рисунки, и запретил. Олег, кажется, расстроился. И пообещал, что завтра они снова сядут за одну парту. — Он мой друг, — тихо говорит Сережа. Тень скалится. — Друг-друг-друг, — повторяет она и резко, с гримасой злости, бьет по оконному стеклу кулаками. Сережа, вскрикнув, кубарем катится с подоконника вниз. Звон-звон-звон. Осколки блестят, как льдинки, но не тают. Звон-звон-звон. Сбегаются: дети, воспитатели. Сережа кричит, закрывая уши ладонями, слишком много звуков, на него орут, его хватают за руки, руки — больно, ставят в угол и бьют скрученным полотенцем, и он, не выдержав, плачет — это же не он разбил окно, это тень, это Птица! Но наказывают все равно его. Он половину ночи стоит в углу на коленях, слезы капают на ладони и разъедают кожу, оставляя кровавые полосы. За спиной опять высится черная фигура, но Сережа зол на нее, шипит: не приходи ко мне больше! Птица, помолчав, отвечает: — Прости. Ее когтистые лапы ложатся на плечи, словно в объятии, и Сережа дергается, шепчет: — Не трогай меня. Отстань. Видеть тебя не хочу. А потом приходит Олег. Сбежав из кровати, он находит Сережу, подает ему спрятанную с ужина конфету в голубом фантике с мишками, и Сережа смотрит на него, только черную тень в полной темноте он видел ясно, а Олега почти не различает. Сережа уныло произносит: — Ты теперь тоже думаешь, что я чокнутый. И не будешь со мной дружить. — Наоборот! Ты смелый! — воодушевляется Олег. — И сильный! Стекло разбил назло воспиталкам, класс! Сережа не говорит, что стекло разбила Птица. Он не лжет — просто недоговаривает. В груди разливается тепло от восхищения Олега, и Сережа очень, очень боится его потерять. * Лето перед одиннадцатым классом проходит в полупустом детдоме. Тех, кто помладше, увезли на месяц в детский лагерь, а старших почти и не осталось: слишком многие ушли после девятого класса в шараги, чтобы скорее чему-то научиться, начать зарабатывать и вырваться из постылого приюта. Слухи все равно долетают: кто-то по пьяни устроил поножовщину и получил смертельный удар лезвием в живот, кто-то забил на учебу и скитается по улицам. Вытянуть счастливый билет, когда ты сирота, почти невозможно. И все же Сереже кажется, что уж ему-то удалось: они с Олегом схватились друг за друга, помогая выживать, помогая находить радость в серых, голодных и бедных днях. Сережа тащил его за собой в одиннадцатый класс, уговаривал сдавать вступительные экзамены через год, только бы зацепиться в хорошем вузе, уехать подальше от детдома, от школьных обидчиков, от воспитателей с неживыми глазами психопатов. Олег старался. У них ведь должно получиться. Наверное, от того, что он слишком переживает, к нему возвращается Птица. Он уже научился прогонять ее, игнорировать, но навсегда она так и не ушла. Пока он мучается без сна и смотрит на соседнюю кровать, где спит Олег, Птица шепчет: — Он никуда не поступит. Ты уедешь, а он останется. Он забудет тебя. Давай убьем его. Сережу прошибает ледяной пот. Он зарекся вступать в разговор с Птицей, но сейчас не выдерживает, возмущается мысленно: с ума сошел? Убить? Ты… ты больной! — Да, да, убить, — жарко продолжает Птица. — Это лучшее, что ты можешь сделать. У него все равно больше никогда не будет такого друга, как ты. Он закончит свою жизнь, спившись, замерзнув под мостом. Он ни на что не годен. Он тупой. А ты… — Прекрати, — одними губами произносит Сережа. Он протягивает к Олегу руку, но кровать стоит слишком далеко, и не удается его коснуться. Олег такой тихий и неподвижный, словно уже мертв. Сережа, охваченный ужасом, вскакивает с постели, касается щеки Олега. Теплый… Олег, зашевелившись, приоткрывает глаза, ловит запястье Сережи, сжимает так, будто хочет сломать, но через секунду узнает, и хватка пальцев слабеет. Хриплым со сна голосом он спрашивает: — Серый, ты чего?.. Сережа, сев на колени рядом с ним, нервно оглядывается. Птицу как ветром сдуло, она опасается Олега. Зато другие парни могут проснуться и заметить их. Сережа, наклонившись, едва слышно шепчет Олегу в самое ухо: — Просто не спится. Олег тихонько садится, трет глаза. Тоже осматривается. Он осторожно, чтобы не скрипнула кровать, встает и тянет Сережу за собой. Они пробираются по коридору в туалет, Олег достает припрятанный сверху, у крошечного окошка над дверью, деревянный брусок и вставляет его в дверную ручку — чтобы никто не зашел. В общих туалетах никогда не было замков, и приходилось изобретать способы уединиться. Олег тонкой струйкой открывает воду в раковине, умывает лицо и полощет рот. Взбодрившись, распахивает ладони и зовет к себе: — Серый, что случилось? Опять этот мерещится? Сережа, вздрогнув, ныряет в его объятия. Он все чаще жалеет, что рассказывал Олегу о Птице. Однажды Олег точно поймет, что с его другом что-то не то. Сережа прижимается к нему, мотает головой. Кладет щеку на плечо Олегу, и тот, теплый ото сна, успокаивающе гладит по спине. Главное — не сболтнуть, что Птица предлагала его убить. Тогда Олег, как нормальный человек, будет обходить его по широкой дуге. Олег берет лицо Сережи в ладони и касается сухих губ. Уговаривает: — Серый, все хорошо ведь. Мы с тобой через год уедем. Ты поступишь в МГУ. Начнем все с чистого листа, — улыбается он. Сережа кладет холодные руки на его ладони. Сглотнув, спрашивает: — Ты точно поедешь со мной? — Конечно, — мягко отвечает Олег. Хочется еще уточнить: ты же не бросишь меня? Ты не оставишь меня наедине с моими демонами? Но это уже чересчур. Сережа, вздохнув, обнимает его покрепче. Иногда кажется, что только Олег и спасает его от погружения в бездну. * Сережа пьет самое дорогое шампанское, какое нашел в супермаркете возле дома. А что? У него праздник. Проводы. Похороны любви — Олег окончательно свалил! Не в армию, не командировку, а просто в никуда, прочь из Сережиной жизни. Ладно, Сережа тоже приложил к их расставанию руку. Он уже слабо помнит, что кричал и в чем обвинял, зато хлопнувшую со всей дури дверь запомнил очень точно, это был выстрел прямиком ему в сердце, удар по его самолюбию. Финальную точку поставил Олег, а должен был он, Сережа! Он напивается, купаясь в злости, и почти не удивляется, когда рядом вырастает Птица. — Пошел ты, — ворчит Сережа. — Я говорил, — вкрадчиво произносит Птица. — Я говорил еще много лет назад. Убить его, прежде чем он разобьет нам сердце. Сережа хохочет: — Ты его видел? Он — машина, он бы нас скрутил и грохнул! — Нас, — мечтательно повторяет Птица, и Сережа морщится. Блядь, опять забыл главное правило: не отвечать и не замечать эту суку. Стоит ему хоть кивком ответить — и уже не отвяжется. Птица, осмелев, выходит из-за спины, разваливается на диване рядом, повторяя позу Сережи. Как он влез вообще?.. Птица — все равно что черное отражение. Даже когтистая лапа, приподнятая в воздух, будто держит невидимую бутылку, как Сережа. Сережа отворачивается и нервно делает еще один глоток. Допивает до дна. В голове шумит. Олег ушел, повторяет он про себя. А что, все, как обещал Птица: он тебя бросит, тебя все бросают, у тебя никого нет, тебя никто не любит. Раньше еще получалось заглушать отравляющий шепот учебой, сверхработой, выматывающими пробежками в любую погоду, лишь бы не думать, что Олега уже, наверное, убили, расстреляли из автомата, проломили голову, лишь бы не слышать: у тебя есть только я, ты можешь положиться лишь на меня. А потом… потом, когда Олег ясно дал понять, что новый образ жизни Сережи ему не нравится, что он лучше свалит в Сирию, чем посидит рядом в костюме и при деньгах, Птица шагнул в образовавшуюся лакуну. Все чаще Сереже кажется, что никакой черной тени нет, что это его воображение, что он сам рисует пернатую тварь, чтобы оправдать свои кровожадные мысли — всех убить, все отнять, все раздать тем, кто и вправду нуждается, вывести каждую мразь на чистую воду, сотрясти этот поганый, лживый, гнилой мир до самого основания и установить свои правила. — Он отвлекает тебя от самого главного, — вкрадчиво произносит Птица. — Всегда отвлекал. Без него тебе было бы лучше. Давай. Его. Убьем. — Заткнись! — орет Сережа и, резко выпрямившись, бросает в Птицу бутылку. На мгновение теряет ее из вида — а потом наблюдает, как она катится по полу. Даже не треснула. Хорошее стекло, толстое, тяжелое… Вот таким действительно можно проломить череп. Так, что будут видны мозги. Сероватые, влажные, блестящие. Разбить головы всем бандитам, пришедшим прямиком из девяностых, всем коррупционерам, всем лживым политикам, заставить каждую мразь пройти через персональный ад, через полосу препятствий, где каждый шаг — нестерпимая боль, помноженная на хтонический ужас. Сережа бредет к письменному столу, открывает альбом для рисования, придумывает ловушки, через которые провел бы каждого нечистого на руку дельца. Птица стоит за спиной и будто водит его рукой. Сережа, дернув локтем, прогоняет ее. А потом спотыкается, ломает грифель карандаша, понимает, что стал хуже видеть, что все его схемы — размытые. Капает на бумагу слеза. Олег ушел навсегда. Олег его все-таки бросил. Не выдержал. Он не сказал, но точно подумал: чокнутый, не хочу иметь дела с больным на голову. Птица обнимает со спины и шепчет: — Все из-за него. Если бы он не заморочил тебя своей лживой дружбой, то мы бы уже добились большего. Мы бы очистили этот мир от скверны. Выжгли бы всю гниль огнем. — Он меня не морочил, — шепчет Сережа. — Он врал, — убеждает Птица, — он говорил, что всегда будет с тобой. И где он теперь?.. — Это я его прогнал, — огрызается Сережа. Птица смеется. Сереже тошно становится от этого самодовольного смеха. Он резко встает, оборачивается — но Птица все равно остается за спиной. Тогда Сережа подходит к зеркалу и, глядя в желтые глаза, чеканит: — Ты мне тоже не нужен. Никто не нужен. Проваливай. В желтых глазах будто мелькает грусть. А Сережа продолжает: — Я тебя выдумал. И я тебя больше не хочу видеть. Сам все сделаю. Все сам… Он вдруг понимает, что все это время смотрел в свои глаза. Они — тоже желтые. И никакой тени за спиной. Просто он допился, просто он действительно сошел с ума. Он торопливо снимает желтые линзы. Только легче ему не становится. * Тень в каждом отражении. Скалится, водит когтями по Сережиному лицу, дергает его за ниточки, как марионетку, и теперь не Птица слышит его мысли — а он стоит в сторонке и наблюдает, как ее фантазии клубятся в его голове, как ее слова слетают с его губ. Он почти не выныривает из этого кошмара. Его руки теперь принадлежат Птице, наемники подчиняются тени, он не знает, что будет в конце, — но вряд ли что-то хорошее. Птица скрывает от него свои планы. Лишь изредка он выныривает из сна посреди ночи, и Птица не успевает сразу сковать его волю стальными когтями. В одну из таких ночей он видит Олега, сидящего в кресле рядом с постелью, и пугается. Вспоминает: давай его убьем давай убьем убьем убьем. Олег спокойно переводит на него взгляд, спрашивает: — Кошмары? Будто они не расстались с криками целую вечность назад. Какое у него есть право интересоваться кошмарами, находиться рядом, делать вид, что они все еще хотя бы приятели… Сережа улавливает эту перемену в своих мыслях: в голове начинает копошиться Птица. Он бросается к таблеткам, пытается ее задавить, но не успевает: она сталкивает его в темноту, он летит вниз, и падению нет конца. Он бы дорого отдал за то, чтобы избавиться от нее. Чтобы уничтожить ее еще в далеком детстве. Он бы согласился всю жизнь глотать таблетки, от которых все вокруг — как в тумане, только бы не быть куклой, надетой на чужой кулак. Исподволь он пытается сопротивляться. Ставит будильник, чтобы проснуться в три ночи и разгадать планы Птицы. Вглядывается в зеркала, чтобы отделить ее от себя, но почти всегда Птица сидит в нем и смотрит его глазами. Он один раз даже хватает Олега за руку в надежде, что Птица, как раньше, испугается его близости и спрячется, но натыкается на изумленный, недоверчивый взгляд Олега и отступает. Внутри себя кричит: ты что, не видишь, что я не в себе? Что это — не я? Почему ты выполняешь чужие приказы? Он уверен: Олегу не по душе то, что они делают. Все эти заложники, смерти, взрывы, кровавая игра. И все же он подчиняется. Может, он и не знал Сережу никогда. Может, забыл, какой он на самом деле. Забыл, как они когда-то смеялись и улыбались друг другу. Забыл, как он готовил завтрак, как заботливо укрывал плечи пледом, как обещал: этот Новый год мы встретим вместе, я тебе испеку рождественское печенье, я сделаю оливье — ладно, ладно, с колбасой, как ты любишь, хотя в оригинальном рецепте нужно использовать говядину… Забыл, как они, закрывшись от всех, обо всем забыв, проводили весь день в кровати, и Олег изучал губами все изгибы тела Сережи, боготворил его тело, покрывал поцелуями, признавался: я так тебя люблю. Забыл, как Сережа вторил: Олег, ты — все, что есть у меня, ты — самое главное, пожалуйста, останься еще на несколько дней, мне с тобой так хорошо и спокойно. Он все забыл, а Сережа, оказывается, помнит, и все, что ему остается, — это перебирать воспоминания, как четки, перебирать их, будто в молитве. Он пытался помешать Птице. Правда, пытался. Отвести дуло пистолета, соскользнуть пальцем с курка. Но выстрелы — бах-бах-бах, бьется стекло, звон-звон-звон, звучит сирена — крик-крик-крик. А, впрочем, нет. Крик — это его собственный. В его голове. Его бесконечный, истошный, бесполезный крик. Вот они и убили Олега. Спустя столько лет — все-таки убили. * Он до сих пор боится, что услышит голос. Увидит тень. Что в уши польется шепот: давай убьем его. Олег, ни о чем не подозревая, готовит завтрак — переворачивает блины на сковороде, ловко перекладывает их на тарелку, по кухне плывет умопомрачительный запах. Сережа смотрит на его обнаженную спину, на бантик от завязок фартука на пояснице, на черные боксеры, тесно обхватившие ягодицы. Он все еще не вернулся в норму, но уже начинает что-то ощущать и хотеть. Он тысячу раз раскаивался: я бы никогда не причинил тебе вреда, это был не я. Олег морщился, говорил, что это все в прошлом, уходил от беседы, а однажды мягко сказал: я знаю, Серый, я все знаю. И Сережа перестал пытаться попросить прощения. Вина все равно висит гирей на шее, мешает дышать полной грудью. Олег оборачивается и ставит на стол тарелку, полную блинов, заваривает кофе, улыбается Сереже. Он ведь, наверное, так ничего и не понял, хоть и искал разгадку, раз за разом находил новых врачей, просиживал в интернете, изучая информацию, часами. Он ничего не понял, поэтому поступил так, как подсказывало сердце: простил. Сережа завидует ему. Он-то себя простить не может. Сегодня они гуляют по парку. Сережа цепляется за локоть Олега, и на них — ни одного косого взгляда. Чувствует, что Олегу все еще не по себе, он не привык, что люди спокойно относятся к двум мужчинам, идущим под ручку, но он не отталкивает Сережу. Бережно накрывает его ладонь своею. Сережа рассказывает: — Мне правда лучше. Больше ничего не снится. И тревога почти прошла. У меня, кстати, появился аппетит. — Я заметил, — фыркает Олег, — все еще не понимаю, как ты выжил после огромной стопки блинов… Сережа вздыхает: да, чревоугодие — грех, но было же вкусно… Они возвращаются в дом старого немца. Тот, как обычно, сидит у себя в кабинете, щелкают клавиши печатной машинки. Немец пишет доносы и обличительные письма. Вот у него точно с головой беда, но он закрывает глаза на своих странных жильцов, и этот симбиоз Олега с Сережей вполне устраивает. Они запирают в свою комнату дверь на задвижку, Олег переодевается в домашнее. Сережа завороженно смотрит на него, на несколько секунд обнажившегося до нижнего белья, но не смеет попросить о чем-то, кроме объятия. Впрочем, и этого он сейчас себе не позволяет. Сам не идет на контакт, но плавится, если Олег, забывшись, проводит ладонью по отросшим волосам или притягивает к себе, крепко обнимая, обещая, что все наладится. Даже спят в разных постелях. Сережа на его месте тоже держался бы подальше. Ему одинаково одиноко каждую секунду бытия. Порой по вечерам он приходит посидеть в ногах Олега в его кровати, притворяясь, что читает книгу, только то и дело забывает, что нужно перелистывать страницы. Смотрит невидящим взглядом на желтоватую бумагу, испещренную незнакомыми словами, и Олег прикидывается, будто не замечает ничего подозрительного. Копается в ноутбуке, вздыхает. Так и сегодня: они молча, каждый на своей льдине, даром что на расстоянии вытянутой руки, проживают бесконечный вечер. Молчание режет Сережу тупым ножом. И он предпринимает еще одну попытку объясниться: — Олег, послушай… Олег тут же вскидывает брови, предупреждающе коротко мотает головой — не надо, хватит этих разговоров. Но Сережа настойчиво продолжает: — Он с самого начала хотел убить тебя. И меня уговаривал. Я его прогонял, я его ненавидел. И он мне за это отомстил. Он знал, что ты — самое дорогое, что у меня есть. Поэтому… — Серый, — прерывает его Олег. — Ты уже это говорил. Сказал же: все в порядке. Я понял. Тебя, как видишь, уже не в наручниках держу, — пытается он пошутить, но у него даже улыбнуться не выходит. Сережа прячет лицо в ладонях. Вот и все. Ничто и никогда не станет как прежде. Он все разрушил, и отведенный ему срок проживет в холоде отчуждения. Что бы Олег ни говорил, как бы о нем ни заботился, он все равно не сможет разрушить лед, ту прозрачную стену, которая выросла из-за Сережи. Олег подтягивает ноги к себе — наверное, даже ненароком не хочет коснуться стопой Сережи; но вдруг садится рядом с ним, прижимается к его бедру — своим, обнимает. Притягивает голову Сережи к себе, кладет на грудь, закрывает руками, словно прячет от всего мира, и тихо говорит: — Мы справимся. Еще немного тебя подлечим. — А потом? — выпаливает Сережа, подняв на него взгляд. Чуть отстраняется, чтобы смотреть Олегу в глаза, и кладет ладони на его локти, чтобы не вздумал, дернув плечом, закончить разговор и выйти из комнаты. — Что потом, когда я перестану быть чокнутым? — повторяет он. — Ты снова уйдешь? — Ты не чокнутый. Я больше никогда тебя не оставлю, — обещает Олег. Сережа ему верит — потому что, если не верить, то жизнь оборвется. — Я уже едва не потерял тебя. Дважды. Больше никогда, — голос Олега чуть ломается, будто в горле встал комок. Сережа чувствует, как в уголках глаз становится горячо. Он держится за локти Олега, словно может упасть, если отпустит. Олег, склонив голову, касается губами щеки Сережи. Глупая слезинка, недостойная, жалкая, все-таки скатывается, и Олег слизывает ее кончиком языка. Это все нестабильная психика: Сережа не ребенок, чтобы плакать, но нарушенная химия мозга высушила, истощила нервы. Сережа моргает, и постыдные слезы высыхают на ресницах. За спиной никого нет — только он и Олег. И гора совершенных ошибок. Губы Олега соскальзывают с щеки вниз и касаются губ. Сережа замирает. Он попросту забыл, как целоваться. Как отвечать на поцелуй. Олег замирает в нерешительности, и Сережа чувствует кожей его дыхание. Он медленно разжимает пальцы и проводит от локтей Олега вверх, к плечам, обнимает его за шею, страшась, что все не так понял, и Олег его оттолкнет, но… но Олег, обхватив за талию, затягивает его к себе на колени, снова целует, и Сережа наконец вспоминает. Он тает, касаясь губ Олега, тает и ледяная стена. Дрожа всем телом, Сережа целует его, судорожно касается плеч, шеи, волос, спины, и может ли это быть таким же мороком, каким была тень за спиной, может ли это быть наваждением измученного разума, или же — по-настоящему? Сережа почти уверен, что ему не мерещится. Он не замечает, в какой момент они с Олегом валятся на постель, когда он оказывается под ним, горячим, жадно целующим и лицо, и шею, и грудь, и почему-то одежда уже валяется на полу горкой; это и неважно. Олег заполошно целует его, гладит, трогает везде, и робкое желание, изредка шевелившееся между ног в последние недели, разгорается сильнее. Бедром Сережа чувствует, как напряжен член Олега. Олег толкается к нему с хриплым стоном, Сережа ахает, и это словно отрезвляет обоих. Олег, резко выпрямившись, садится на бедра Сереже, запускает пальцы в волосы, трясет головой. Выдыхает: — Прости. Я как животное набросился… Сережа, приподнявшись на локтях, смотрит на него во все глаза. Звенит: — Олег, я… я все еще тебя… Не успевает закончить, Олег перебивает его с тоской: — У тебя ведь даже не… Смотрит на пах, скрытый нижним бельем. Сережа вспыхивает: — Это временные трудности. И вообще я не это хотел сказать, — через силу произносит он. — Не то, что я тебя хочу… хотя и это тоже… — Любишь? — с легкой улыбкой спрашивает Олег, видя, как непросто даются Сереже слова. Сережа, сглотнув, кивает. Никогда не переставал, наверное. Просто в какой-то момент устал бороться и сошел с ума. Но произносит лишь: — Да. Всегда. Олег закрывает глаза. Кладет ладонь на грудь Сережи — там, где бьется сердце. Сережа накрывает его руку своей и просит: — Если ты тоже… даже если и нет, и просто хочешь меня… то давай продолжим? Олег, выдохнув, опускается на него сверху, шепчет: — Я никогда тебя просто не хотел. Желал, мечтал о тебе, хотел тебя любить. И сейчас тоже. Он увлекает Сережу в поцелуй, и плоть у него такая горячая, что кажется, будто может обжечь ладонь. Сережа касается его, ласкает, и Олег с хриплым стоном взрывается почти мгновенно, дрожь проходит через его тело. У Сережи получается скверно: стоит плохо, как Олег ни старается, хотя внутри все горит, и от прикосновений загрубевшей ладони Олега прокатывается волна от макушки до кончиков пальцев ног. Разозлившись на себя, Сережа подталкивает Олега, перекатывается вместе с ним, сосредоточенно водит по его члену кулаком снова, усевшись на колени, и Олег завороженно смотрит на него, дышит ртом, гладит бедра. С его губ срывается: — Ты такой красивый. Сережа вспыхивает — вот уж сейчас, бледный, худой, с тусклыми спутанными волосами, он какой угодно, только не красивый. Но в глазах Олега искрит столь искреннее восхищение, что Сережа ему верит. Сползает ниже, наклоняется и берет его член в рот. А свой — терзает рукой, заставляя встать. Все-таки удается, только оргазм, быстрый и блеклый, не приносит почти никакого удовольствия. Зато Олег, полный страсти, любви, силы, дарит наслаждение иного рода. Он, всхлипнув, кончает Сереже в рот, и Сережа глотает его сперму. Ложится к нему на грудь и обещает: — Я что-то с этим сделаю. Как-нибудь исправлю… Олег проводит ладонью по его спине. Поправляет: — Я исправлю. Постараюсь получше. Сережа заглядывает ему в глаза. Олег улыбается. И света его улыбки, понимает Сережа, будет достаточно, чтобы больше не появились никакие тени.