лезвие под языком

— Пора обрезать волосы, — бормочет Серый себе под нос. Олег поднимает взгляд от гладко вылизанного волнами камешка, единственного почти идеально круглого среди остальной гальки, и выпаливает: — Зачем? Серый складывает мокрые от соленой воды пряди в растрепанную, скверную косу и пожимает плечами: — На меня же все пялятся. — Убью всех, кто пялится, — с готовностью предлагает Олег. — Черт, Серый, неужели тебе не жалко волосы?.. Он приближается к нему и касается косы — из-за того, что волосы мокрые, она толще, чем обычно. Проведя по всей длине до самых кончиков волос, Олег подносит косичку к губам и целует. Остается привкус соли. — Я в этой жизни и так о многих вещах жалею, не хватало еще по волосам убиваться, — угрюмо отвечает Серый. Олег вздрагивает — и тему больше не поднимает. Отвлекает Серого: размазывает по его все еще белым плечам и спине крем от загара, надувает ему матрас, чтобы не ворочался на гальке, а сам снова идет плавать, бросается в прохладную воду, покрываясь мурашками, но быстро согревается, рассекая волны кролем. Когда они возвращаются домой, Серый больше не заговаривает о том, чтобы отрезать волосы. Проводит полчаса в душе, вымывая из прядей соль, а после охотно подставляет макушку Олегу. Сев на стул, запрокидывает голову назад, и Олег сначала разделяет мокрые волосы на тонкие пряди, а потом по каждой проходится расческой-гребешком. Потеряв счет времени, он любуется волосами Серого — все еще влажными, но теперь — идеально прямыми. Олег спрашивает: — Можно я тебя заплету? — Развлекайся, — вздыхает Серый. И Олег осторожно делит его волосы на прямой пробор, делает две косички. Не самые аккуратные, если бы Серый был ребенком, то учителя точно велели бы передать родителям научиться делать сыну нормальные прически; впрочем, нет, они бы вовсе потребовали постричь его, как всех… Олег всегда был влюблен в волосы Серого. И когда они были детьми, и рыжее облако спускалось до плеч; и когда подростком Серый сам обкорнал себя, и пряди нелепо торчали на затылке. Ситуация исправилась, когда он поступил в университет: он наскреб денег на модную стрижку, а начав зарабатывать, регулярно посещал парикмахера, и Олег, в редкие визиты домой, почти не видел его с отросшими волосами, только пряди, перекинутые наискосок, и коротко остриженный висок. Зато потом… потом, когда он увидел Серого в тюрьме, сердце на миг словно остановилось: длинные волосы спадали на плечи, все такие же красивые, как в детстве, будто не было отвратительной тюремной пищи, от которой у любого другого волосы бы вовсе выпали, будто не было душа с хозяйственным мылом раз в неделю вместо ежедневного мытья с лучшим шампунем. Это было сродни той самой мистике, от которой Олег всегда открещивался, с которой воочию столкнулся в Венеции, в Сибири: волосы Серого, весь он — остался прежним даже в заточении, разве что похудел и еще больше озлобился на мир, но и это, как оказалось, заслуга его Птицы. Зато сейчас… сейчас Олег, заплетя косы, склоняется и целует Серого в макушку, в лоб, в подставленные губы, и знает: если еще и не стало между ними все как прежде, то скоро точно будет. У них почти получилось собрать себя и свою любовь из осколков. Серый расплетает косички к вечеру. Волосы кудрявятся, волнами спускаются ниже лопаток, и Олега завораживает эта трансформация. Долго локоны не продержатся: они всегда стремятся распрямиться, но пока они вьются, он любуется Серым. Тот пьет шампанское из бокала на высокой ножке, игриво стреляет взглядом, спрашивает с хитрой улыбкой: — Ты чего так внимательно смотришь? — Ты очень красивый, — выдыхает Олег и касается кончиками пальцев щеки Серого, заправляет прядь волос ему за ухо. Серый довольно улыбается — ведь именно это, знает Олег, он и хотел услышать. Ночью не спят. Серый, забравшись к Олегу на колени, долго его целует, скользит ладонями по груди, и волосы его щекочут обнаженную кожу. Олег запускает в них пальцы, кладет руку на затылок, притягивает Серого к себе, чтобы лег сверху, чтобы устроился между ног, а потом рывком переворачивает, подминает под собой. Серый тут же сжимает талию коленями, запрокидывает голову, и Олег жадно целует его шею, оставляя темные следы, а Серый едва слышно постанывает. Он сегодня словно издевается: уходит от поцелуев, прикусывает плечи и шею, хихикает, когда Олег его ловит и фиксирует на месте. А потом сам перекатывается, встает на колени и выгибает спину, подставляясь, и Олег с ума сходит лишь от одного вида. Он медленно проникает пальцами в Серого, и тот недовольно просит: — Ну Олег… Пытается насадиться сам, но Олег удерживает его на месте, сжав бедро. Нагнувшись, Олег ложится ему на спину грудью, шепчет: — Не-а. И продолжает так же неторопливо погружать в него пальцы, пока Серый, постанывая, подрагивая, распаляется все больше. Наконец Олег толкается в него членом, входит на всю длину, замирает. У Серого сбивается дыхание, он высоко стонет. Почти не отдавая себе отчета, что делает, Олег наматывает на кулак длинные пряди волос, тянет на себя, член словно горит — то ли возбуждение таким сильным стало, то ли Серый внутри слишком жаркий. Серый комкает пальцами простыню, и Олег чуть выходит — вбивается снова — берет его, почти грубо дергая за волосы, и хрипло стонет с Серым в унисон. А кончив, валится рядом с ним, целует, извиняясь, и спрашивает: — Я тебе больно сделал? — Нет, — удивленно отвечает Серый и кладет голову Олегу на грудь. — Ни капли… Олег обнимает его. Дни летят. Серый снова заговаривает спустя неделю или две: — Нам ведь скоро улетать. И пограничники будут очень внимательно разглядывать парня с волосами до самой задницы… — Можно заплести их, — возражает Олег. — Спрятать под одеждой… Серый с жалостью смотрит на него. Мягко говорит: — Олег. Это же просто волосы. Отрастут. Он отодвигает от себя опустевшую тарелку. Ее тут же забирает официант. Олег без особого энтузиазма ковыряется в рисе с морепродуктами. Больше всего его удивляет, что Серому совсем, ни капельки не жалко волосы. Ему ведь нравится, когда Олег заплетает ему косу. Ему нравится, когда Олег моет ему голову, если они вдвоем кое-как втискиваются в ванную. Ему, в конце концов, нравятся заинтересованные взгляды, когда он красуется в баре, на танцполе, на пляже. — Волч, — тихо зовет Серый, — ну, ты что? Хочешь, сам подстрижешь меня? Олег распахивает глаза. — Я же не умею, — отвечает он. — Невелика наука, — отмахивается Серый. Перед ним ставят десерт — креманку с мороженым. Олег жестом просит забрать недоеденный рис. Он смотрит, как Серый, зачерпнув мороженое, погружает ложку в рот, облизывает ее, рассеянно глядя в окно. Солнечный свет золотит его волосы, и Олегу кажется, что проще убить человека, чем уничтожить своими руками всю эту красоту. Впрочем, Серый еще хуже делал, когда брал в руки ножницы… — Ладно, — решает Олег. — Но завтра. — Напоследок хочешь наиграться? — хихикает Серый. — Насладиться и насмотреться, — подтверждает Олег, и улыбка Серого меркнет. Олег действительно остаток дня то глядит на волосы Серого, то гладит их, заплетает и перебирает пряди. Серый нервно спрашивает: — Ты ведь не разлюбишь меня с короткими волосами? Не будешь плакать? — Возможно, буду, — угрюмо отвечает Олег, и Серый хохочет, лезет обниматься, покрывает поцелуями лицо. Олег в последний раз занимается с ним любовью, сжав волосы в кулак, в последний раз тянет за них, и Серый, задыхаясь, выговаривает: — Я тоже… тоже, наверное, жалеть буду… Но утром Олег выполняет его просьбу — впервые за долгое время нехотя. Серый садится на стул посреди кухни, и Олег заплетает крепкую косу. Держит ее в руке и смотрит. Тяжело вздыхает. Нет, он, конечно, будет любить Серого с какими угодно волосами, хоть обритого налысо, но эти шелковистые пряди… Его бесконечно длинные волосы задевали что-то внутри, околдовывали. Прикусив губу, Олег берет ножницы. Примеряется сперва, и Серый строго говорит: — Не хитри. Режь выше. Прямо у затылка. Олег сдвигает ножницы вверх. Сглотнув, решается и смыкает лезвия. Коса не поддается, ножницы пилят, а не режут, волосы, Олегу кажется, что он терзает ржавой пилой самого себя, что волосам больно, но с губ Серого не слетает ни звука, он терпеливо ждет. Олег крепко держит косу в кулаке, и наконец ее натяжение ослабевает настолько, что она безжизненно опадает. Волосы Серого свободно разлетаются в стороны. Он, качнув головой, изумляется: — Надо же… как легко! Он оборачивается к Олегу, а тот смотрит на косу, похожую на мертвую змею, у себя в руке. Он с трудом переводит взгляд на Серого. Тот, округлив глаза, вскакивает, обнимает Олега, шепчет: — Волч, хороший мой… ты что? Ничего же ужасного не случилось… — Все-таки не сдерживается и шутит: — Главное, что все живы и здоровы. — Ага, — выдыхает Олег и разжимает кулак. Отрезанная коса падает на пол. Он обнимает Сережу — осторожно, чтобы не задеть его спину ножницами, — и смотрит вниз, где безжизненно лежат волосы, которые он так любил. Закрыв глаза, Олег на ощупь исследует новую прическу Серого — короткую, словно бы мальчишескую. Серый отпускает его, отступает на шаг и, встряхнув головой, спрашивает: — Ну как? Глаза у него сверкают. Он словно моложе стал. И Олег, видя, как Серому нравится его новый, легкий образ, отвечает: — Красиво. Даже улыбается — уже не через силу, а искренне. Серый бросается к зеркалу в ванной, разглядывает себя, зачесывает пятерней волосы назад. И Олегу становится легче: Серому ведь нравится. А он привыкнет, как привыкал ко всем его метаморфозам, ему, в конце концов, и самому надо постричься, вот побреется машинкой под троечку — и посмотрим, как Серый будет убиваться… И пока Серый не видит, Олег подбирает отрезанную косу, перехватывает резинкой распушившийся край и убирает ее в шкаф. Еще не знает, оставит ее здесь или заберет с собой, когда они будут улетать, но пока — пока он точно не готов выбросить ее. Серый, кажется, не замечает, что мусорное ведро так и осталось пустым; а может, просто позволяет Олегу эту слабость напоследок.