Сопряжение

— У тебя новое задание. С этими словами встречает ее Мастер Лин. Сая борется с желанием провести рукой по волосам, вздыхает. — Какое? — она спрашивает подходя к столу, кабинет как обычно, скрыт в полутьме, мужчина перед ней выглядит хуже чем обычно, более усталым, на его лице нет привычной ухмылки, она про себя пожимает плечами. Мастер Лин выдыхает: — Мне нужно... — он постукивает пальцем по столу, ему что, сложно сказать? Это нелепо. — Мне нужно чтоб ты следила кое за кем. — он поднимает на неё взгляд. В глазах ее, вопрос, в его, — сожаление, — за ним. Он наконец отрывает руки со стола, она наконец замечает фотографию которую он все это время скрывал. Ее глаза расширяются. С фотографии на неё смотрит подросток ее же лет (ее мозг, работающий отдельно от сердца прикидывает что ему примерно шестнадцать, возможно, семнадцать), у него темные кудри и ещё темнее глаза, кожа, тронутая загаром, и, — главное, — шрам на левом глазу. Такой же шрам имела бы она — если бы медсестра в Кингс Доминион (это место сложно назвать школой) не среагировала достаточно быстро. Она не знает- не понимает- сердце бьется где то в глотке и адреналин бурлит в венах. — Мне нужно знать где и как он живет к следующему понедельнику. Свободна. — Говорит Мастер Лин, Сая не понимает призирает ли она его или благодарна за то что мужчина позволяет ей бежать. Она прихватывает фотографии с собой (хотя вряд ли она смогла бы забыть лицо пацана). Закрывает дверь кабинета. Ее глаза полны слез, это так непривычно, она входит в туалет, никто не должен увидеть ее такой, ее собственный клан съел бы ее живьём после такого инцидента. Ее переполняет ярость, — та же темная ярость которую она чувствовала когда кто либо начинал говорить о родственных душах, та же ярость что переполняет ее всегда, с тех самых пор как ублюдок (теперь она уверена что это он, и ублюдок) начал себя резать. Она встаёт у раковины, шипит себе: — успокойся черт возьми. — но она не может. Она, блять, не может. Теперь, она хотя бы знает кто он, ее соулмейт, горький смех (которой больше похож на всхлип), вырывается из ее горла случайно. Ирония, она всегда мечтала его найти (непонятно зачем, правда), а теперь это — последнее чего она хочет. Сбылась ее детская мечта (единственная которая не была связана с воскрешением отца), это даже забавно. Куроки вздыхает. Хорошо... хорошо (нет). Успокаивается. Она должна пойти в комнату, сказать Марие что-то, рассказать про новое задание, наверное. Но сейчас, сейчас, у неё нет на это сил. Поэтому она решает сбежать, — всего лишь на одну ночь, это ничего не изменит, — она не может тут оставаться. Она поднимает на себя взгляд, отражение в зеркале ужасается, боится и умоляет ее этого не делать. Отражение покрывается полосами, прям как и ее руки.

[] [] []

Она на улицах, ничего такого, просто тишина и темнота. Если бы Сая курила она бы наверное затянулась (наверное, сразу тремя сигаретами, чтоб забыться), купила бы алкоголь в каком нибудь забытом магазине (что нибудь крепкое, даже слишком), села бы на обочину, и думала бы. Слишком много думала бы. Из всего вышеперечисленного, она делает только последнее. Садясь на обочину она усмехается, наконец замечая насколько грязно на этой улице, сколько, в прямом смысле, дерьма там. Она, обычно, очень аккуратна, но сейчас, что же, сейчас, она чувствует себя как то же собачине дерьмо рядом с ней. Она садится прямо там, у стены какого-то заброшенного дома, стена серо-синяя, вся слезает, куски высохшей краски лежат на асфальте. Она прижимается затылком к стене, холод впивается в ее позвонки. Она скатывается по стене одновременно с тем как слеза по скатывается по ее щеке. Одиночество. Сая всегда считала это каким то прекрасным чувством, даже когда отец умер, даже когда мать перечила ее понимать, даже тогда, — у неё всегда кто-то был, Мария (перед тем как та абсолютно свихнулась — у Саи нет яиц чтоб сказать ей это), или Мастер Лин, даже если они не общались, и он никогда не спрашивал Саю как она, его легкого кивка, или полуулыбки было достаточно чтобы знать, — кто-то там за неё волнуется. Но сейчас... это такое, — такое, черт возьми, — предательство. На самом деле, ирония в том что нет никакого предательства, Мастер Лин просто делает свою работу, удивительно, его работа (и, кончено же, шея), оказалась более важной чем сама Сая. Сая его понимает, Сая должна его понять. Она не хочет. Она правда-правда не хочет, ей хочется побыть, обиженной на весь мир шестнадцатилетней девочкой. Один раз в жизни ей хочется вести себя по возрасту. И она рыдает, так сильно, глупо, громко, господи, в первые за столько-блядских-лет громко. Она рыдает так, как рыдает девочки, когда их никто не видит. И она правда думает что ее никто не видит и все так прекрасно но- Шуршание перед ней оповещает что другой человек садится перед ней на корточки. Сая закрывает глаза, она не хочет видеть кого бы это ни было, не сейчас когда она так раздавлена, когда она так раздета. На секунду у неё это детское чувство, что если она не видит — ее не видят. — Ты порядке? — мягкий баритон спрашивает, затем губы человека усмехаются, Сая слышит мягкий, глубокий, звук горло незнакомца издаёт — я имею ввиду... — незнакомец (а это определённо незнакомец, голос слишком грубый и глубокий для женщины) запинается, — глупо спрашивать тебя это. — очередной смешок вырывается из его горла, у Саи все ещё закрыты глаза, — сигарету? А потом Сая открывает глаза. Это пиздец.

[] [] []

Ну, он не хочет идти назад к Рори. Он не может видеть морду Рори, не после- не после того как ублюдок не спрятал труп. В пятый раз. Только в этот раз- пиздец! В этот раз, это пиздец. Труп- труп который Рори не спрятал, изуродован. Изуродован так, что узнать практически невозможно, понять. Кроме того как когда Маркус сделал перекличку у мальчиков (этих бедных, двенадцати-тринадцати летних мальчиков за которых Маркус чувствовал ответственность, которым он всегда пытался принести побольше еды и вещей), это оказался Ричи, самый маленький из них, мать алкоголичка, отец... отца нет, ну вообщем, мать его забыла, и, ему пришлось идти на улицу (к тому времени как тот ушёл из дома приют где Маркус был тот сжёг). И тогда он встретил других мальчишек. А сейчас он мёртв. Сколько ему было? Одиннадцать? Он всегда говорил что ему одиннадцать, но он был таким маленьким, Маркус был уверен что Ричи было девять, возмо-о-ожно, десять. Он суёт сигарету в рот. Блять. Блять, блять, блять, блять. Он не знает, господи он не знает что делать, он не знает что он хочет сделать. То есть нет, он прекрасно знает что он хочет сделать, а именно: бить и бить и бить Рори, пока его лицо не станет кровавым месивом. А затем он слышит плач, такой... такой настоящий, как тот который он держит внутри. Его ноги ведут его к плачу, он не может себе помочь. Там девушка, у неё темные волосы, тёмное все: одежда, кожа — большего он не может разглядеть, улочка темная. Он подходит к ней — тупой поступок, и что он сделает, спросит ее в порядке ли она? Это смешно. Он спрашивает. Потом пытается рассмешить ее, наверное. Он не знает что он делает. Она закрывает своё лицо, он борется с желанием убрать ее руки, посмотреть в глаза и увидеть отражение его же боли. Он не делает этого, — его руки грязные, его одежда грязная, она никогда не захочет его обнимать. А затем она отрывает руки. Ее глаза такие темные, такие... опьяняющие что ли? — Сигарету? — она выглядит, почти испуганной, мокрые дорожки на ее щеках светятся в полутьме, ее губы, вишневые, пухлые, правильной формы. Она кивает. — Я Ма-, — она затыкает его, буквально, кладёт руку на его рот и приказывает: — Никаких имён. — резко так, напыщенно, на секунду он смотрит непонимающе, потом, опять же, мокрые дорожки от слез, и эта капля в ее первом глазу которую она пытается сморгнуть... Маркус кивает, улыбается в ее руку, хотя, она конечно не видит. А потом она убирает руку. На секунду между ними неловкая пауза в которой он ищет сигареты и зажигалку, а она прожигает его взглядом, просто, смотрит так, будто в душу. Он, наконец протягивает ей одну, девушка кладёт ту между зубов и немного приподнимает подбородок «зажигай», как бы говорит она. Маркус повинуется, сам затягивается. Облегчение, тяжёлое и тёплое, словно верблюжье одеяло, опускается на него. Она тоже делает затяжку, и сразу же, прям совсем сразу же, начинает кашлять. Он смотрит на неё удивлено, немного приподнимает брови, серьезно, и эта ее первая сигарета? С каким то незнакомцем на улице имени которого она знать не желает. Она делает ему лицо, он качает головой но отпускает. — Я никогда не любила сигареты, не понимаю как можно просто вдыхать этот ужасный дым... я имею ввиду, он даже не вкусный! — объясняет она. Ему... смешно, и ещё, он не знает что сказать. А она такая чертовски красивая, аж больно смотреть... Наверное, это все таки вырывается у него изо рта, потому что она, вскидывая брови, спрашивает: — что? Он... ну смущён, ладно, он очень смущён. — Ничего, — бурчит, смотрит в другую сторону все ещё поглядывая на неё краешком глаза, а она улыбается, так широко, только дорожки от слез и покрасневший нос напоминают о том как именно он ее нашёл. Он не может остановить себя- Маркус улыбается в ответ. Она пытается как то встать, он двигается назад, падает, проводит рукой по волосам, он такой идиот. — Мне пора идти, — прочищает горло таинственная незнакомка. — Я, э, я провожу тебя, — тут же вставляет он — все же опасный район, как ты вообще сюда забрела... — вторую часть своей романтической речи он бормочет кидая свой окурок на асфальт и туша его, но ни в коем случае не смотря на неё. На секунду она хочет резко спросить его «от чего?» но решает что не надо. Просто... с ним как то спокойно наверное (если она кончено отрывается от того факта что, вообще то, он ее соулмейт и она его ненавидит, а также он ее следующие задание). — Хорошо, — она кивает в подтверждение своих слов. — идём. Они идут молча, он смотрит на неё, практически все время, она не знает и, ну, ей не интересно (читать: она мечтает узнать но не признала бы это даже под страхом смерти). Они доходят до ресторана за которым скрывается школа. Он переминается с пяток на носки. Они просто смотрят друг на друга, долгую, долгую, минуту. — Э, а, пока? — утверждает он. — Пока. — отвечает она. Они все ещё стоят у входа. Она кивает ему. Он кивает ей. Он смотрит ей вслед, когда она скрывается за дверью, выдыхает. А на что он, собственно, надеялся? Даже если бы она дала бы ему ее номер, — у него нет денег ей позвонить. Пора вернутся к мальчуганам и, наверное, украсть для них еду откуда-то по дороге. Одиночество возвращается, только вот, Маркус разучился плакать давно.