Сопряжение

Дети в этой школе тупые, такие же, как и в любой другой, они так же пытаются показать себя с лучшей стороны, быть крутыми, быть лучше чем все остальные, в учебе, в физкультуре (если урок с мисс Де Лука можно назвать физкультурой). Единственная разница в том, что нож который они воткнут тебе в спину, настоящий. И это забавно, это так чертовски забавно, они сами не понимают что они обычные (то есть, если не учитывать то что в Кингс Доминион тебя учат не химии а как убивать с ее помощью). Маркус ходит по этим коридорам. Всё тёмное, все, темные. Нет, не так. Все мрачные. Уткнулись в тетрадь, или ещё во что нибудь. И сидят. Это ничего, Маркус и сам бы рад. Только вот... как то, странно. Он всегда был не таким как все — белой вороной, его всегда обзывали, над ним всегда издевались, но это всегда... всегда было что-то ещё, друг (или два), которые не стеснялись его. В младшей школе, его избивали, часто и много; это было, чтож, это было, кра-айне не приятно. Да, можно и так сказать, хотя... неприятно это так, деликатно. Правда в том, что, ну ладно, это было хуево. Это было ужасно (наверное проблемы со злостью начались у него ещё тогда). Потом, родители умерли, и мир превратился в черно-белое кино, ни что не могло заставить Маркуса чувствовать, будто раз, и все: отключили их. И, хей, это не было так плохо. Он просто... он просто чувствовал ничего (кроме тёмной, глубокой, яркой — слишком яркой, — ярости похороненной в нем, где-то в районе живота, прямо у пупка, Маркус уверен), и это именно то что спасает его когда ублюдок в доме для мальчиков начинает над ним издеваться, то есть как. Начинает его насиловать, — прямыми словами. Маркус помнит это, как тот- как он- и он везде, его ручища, — о, его ужасные, мерзкие, грязные, всегда такие грязные (от его же кончины), руки, — и все это, везде, трогает его, обнимает его, господи блять, сука, господи, за что? зачто-зачто-зачто- блять! Пусть это закончится, и мокро, так мокро, это слёзы, чьи, чьи это слёзы? Кого нужно защитить, и стоны — крики, нечеловеческие крики удовольствия, — что? Что происходит? Он- и он задыхается, и он умирает, и его бьют и это больно- господи это так больно за что- и- и он не может, он не может. А потом, резко все заканчивается, и кто-то бросает ему, усталым, довольным, таким слишком-блядски-довольным голосом: — Иди умойся. Маркус помнит, о, он все помнит. И он не хочет, это так- блять. Он не знает. А потом Маркус сбегает оттуда, и убивает всех этих детей, он вроде бы делает из них всех фарш? Или что- что было? Он не помнит, он не знает. Смотря в зеркало, в Кингс Диминион, помывшись в первый раз за-о-господи-два-ебаных-года он думает что мог бы. На улице он думал что не мог, был уверен- так чертовски уверен, что это не он. Просто, он — не убийца. Убийца — не он. А сейчас он просто на знает. Со временем, он научился абстрагироваться от- от того что происходило в доме. Просто закрывал глаза и думал о чем то своём, думал об отце, о комиксах, о чем угодно кроме члена так мерзко- так грязно- вбивающийся в его задницу. А потом когда уебок заканчивал (кончал), просто шёл в туалет и мылся. Мылся мылся, мылся. Пока его кожа не становилась слишком красной и ее было слишком больно тереть. Но он не мог- он не мог остановится, он просто- он чувствовал себя грязным. Использованным. Мерзким. Собственно, он и был таким. И он ни о чем не сожалеет. Даже если он убил тех детей. То что там происходило, то что там могло бы и до сих пор происходить- так было лучше. Было лучше что дом для мальчиков был кучей пепла. Было лучше что все — все — там были мертвы. И, о, как рад был Маркус думать что и уебок мёртв. А потом какой нибудь осел как Чико думает что Маркус его боится. Нет. Нет. После всего что было Маркус не боится, Маркус не против перерезать себя ножом Чико и потом рассказывать всем какой тот молодец. Маркусу плевать на Чико, на его маленькие игры, кто круче кто нет. Он даже не знает- не понимает почему заступился за Марию, ему и на неё плевать. Но, оказывается, что-то маленькое человечное, все же в нем осталось, и эта — это? — заставляет его заступится за неё. Чико прижимает Маркуса к стене, такой высокий, с татуировками, доминирующий, даже. И это напоминает Маркусо что-то слишком- слишком блять личное. И он сходит с ума, наверное. Все решают что жизнь ему не дорога (что правда, но непонятно тогда, зачем Маркус продолжает жить? Ведь было столько удобных моментов ее закончить), что он психопат, и ещё много, — слишком много — титулов, для него. — Твоя репутация впереди тебя, — говорит ему Лин, старикашка не знает, не подозревает даже, что у Маркуса везде репутация, что Маркус привык. Это смешно. У Маркуса везде есть (или была, кто знает, возможно, в реальном мире он мёртв), репутация, он то, сломанный-тупой-мальчик, то сирийный-убийца-диллер, то психопат-который-побил-Чико. Последняя вещь, — нелепа, это не то чтобы это так сложно, особенно детям в этой школе. Просто это страшно, для них, — не быть крутыми. Единственная проблема в том что, ну, он не может выкинуть ту двушку, — Саю, — из головы. Не может выбросить ее слёзы, и эту- эту такую честность, чистоту. Он так хотел бы быть таким же. Чистым, то есть. Сая на него даже не смотрит, и это в порядке, правда, Билли объяснил ему как вещи тут работают, поэтому Сая никогда — никогда на него не посмотрит, таковы правила, а она — хорошая девочка (не в обычных условиях, но, в этой школе, да). Но. Но. Но она смотрит на него, то есть, смотрит, долго, изучает его лицо, даже, пытается запомнить? Маркус не знает. Губы Маркуса складываются в резкую, жестокую, ухмылку. Это ничего не значит. Даже если- даже если бы между ними было бы что-либо настоящие (что никогда не случится потому что, ну, они учатся быть убийцами, — чувства, это слабость в этом месте), Сая никогда не позволит ему быть достаточно- достаточно близко, она всегда будет его толкать назад. Потому что она хорошая девочка. И это нормально. Маркус ничего от неё не хочет, вообще (кроме того как, блять, разговаривать до четырёх утра на крыше и трахать- да трахать, ее до потери пульса у каждой стены этого чертового здания и просто- он не знает он столького, столького, хочет и это как лавина, он не может этому сопротивляться, как будто все его вымершие чувства прекрасного вдруг оживают при виде ее, и это так- так больно, и так хорошо. Он облажался, так сильно облажался когда так безумно — нет друго слова, — так сильно, влюбился в неё. Черт, теперь он это ещё и признаёт. Просто, блять, прекрасно.) — Мистер Лопес? — вдруг голос мисс Де Лука вырывает его из раздумий, черт. Черт, черт, черт, он облажался, она наверняка спросит что-то тяжёлое, или захочет чтоб он с нею сделать бой, что ещё хуже... — Да? — осторожно спрашивает, медленно, словно проверяя почву, вкушая слово. Ученики слыша интонации в его голосе начинают, словно акулы, облизываться. Напомните, а зачем он согласился? А потом, позже, практически в тот же день, он убивает Рори. И что-то, что-то в нем ломается. Будто говорит, «ну вот, теперь ты и есть убийца» немного разочарованно, как отец сказал бы если Маркус получил низкую оценку, разница в том что голос внутри, саркастичный, передразнивает те мягкие, волнующиеся интонации отца. Маркус хотел бы чтоб его мозг заткнулся. Хотя бы раз.