Сопряжение

Сая не даёт себе об этом думать. Она помнит, тот момент в машине, Мария оставила поцелуй на Маркусе, будто перепечатывая, мой. Помнит закат, помнит как что-то кололо глаза (это были слёзы но Сая слишком много плакала в последнее время чтобы признать), помнит взгляд Марии, помнит взгляд Вилли на Маркусе, такой знакомый, нет, нет не знакомый потому что на себе она никогда его не видела, да и вообще… помнит что сказала себе, что они пришли сюда не для этого, и вообще, это не честно и… Голос, обрывающий ее в голове ужасно похож на голос Марии: тогда зачем ты пришла? Она не даёт себе ответить на этот вопрос. Ответ и так понятен, — для этого, для Маркуса, для поцелуев, как было когда они ехали туда, для украденных взглядов, для того, чтобы держаться за руки и быть подростками (эти мысли конечно же не крутятся у неё в мозгу, что вы). Тишина в голове ужасающая. Она не даёт себе злится на Марию, никогда не давала. Она знает, знает зачем и почему Мария такое делает. Она знает как устроен мозг ее (плохой, но все же) подруги. Поэтому она и разрешает ей это делать, поэтому она и закрывает глаза на все эти проделки, смотрит сквозь пыльцы, претворяется что не видит. Мария обнимает ее крепко, сжимает ее, тянет за волосы, так, будто Сая ей принадлежит. Куроки морщится но обнимает в ответ, немного свободнее, просто опуская руки той на талию. Сая, не главная фигура, она — конь (или тот де слон, просто конь как фигура ей нравится больше), она может напасть, она может помочь, но если она будет съедена, все равно можно будет победить. Поэтому это и не важно, ничего не важно. Неважно что она чувствует, неважно то, что она, словно бомба, собирает все в себя пока не может больше терпеть, неважен и тот, кто, по идее, должен быть любовью всей ее жизни. Она, — конь, должна служить королю, — матери, Мастеру Лину, каждому по очередно. Мария… Мария пешка в руках Диабло, хотя и возлюбленная его сына, сын его тоже, то ли конь то ли пешка, поэтому Мария вдвойне не важна, она просто пешка чтобы начать игру, и защищаться съедят — ладно, не съедят, — тоже хорошо. Билли с трудом пешка, скорее всего та, что стоит на самой ненужной клетке, которую никто не двигает — пешка на h2, как и все остальные крысы. Вилли что-то вроде дамы для своей матери а для директора, — вообще не в игре, Вилли словно запасная королева, опытным игрокам она почти что никогда не нужна. Но Маркус… Маркус. Сложно, очень сложно понять кто Маркус в шахматной иерархии Кингс Доминион. В начале она думает что он, как и она, конь. Что Мастеру Лину просто нужен очередной конь который нападал бы. Невидный, не важный, никакой. Но потом, оказывается что Маркус да, важен, что Маркус не может попасть в тюрьму, или умереть, то есть он важнее коня, но не важнее Мастера конечно. Маркус не может быть ферзем, — он недостаточно учился для этого, он не достаточно силён, для такой важной роли, — не может быть и пешкой — слишком важен он для такой маленькой роли, — слон такая же фигура как и конь. А потом она вспоминает. Ладья. Сильная, прекрасная ладья. Которую выводят только под конец, для мата. Ладья, почти самая сильная фигура, важная, но не слишком. Это настолько подходит Маркусу (ведь Мастер не хочет чтобы другие — а именно его сестра, — узнали о нем), что даже страшно. Она видит его иногда, просто лицо на уроках, смазано, — будто переход в кино, — вместе с другими людьми в этой, так называемой, школе. А вообще, Сая занята, у неё встречи с кланом — они, словно шакалы, сразу унюхают если у вас течёт кровь, набросятся на рану и… — и это не похоже на пижамную вечеринку, как, допустим, с Марией. С милой, с прекрасной, с «красивой подругой», с мягкой, с Марией. Ночёвки с Марией (ну, покрасней мере, раньше, перед тем как Маркус попал в Кингс Доминион, в прошлой жизни, кажется), Сая любила, это было… весело — необычное слово для Кингс Доминион, да, но, было классно: они танцевали, они пили, они пели, они обнимались. Это, — пижамная вечеринка, — словно заживало какие-то невидимые раны — в душе, и видимые, — на теле. Это было прекрасно, это так расслабляло. И, самый важный ингредиент: Свобода. Или, скорее всего, иллюзия ее. Но… эти несколько часов, бесконечного сжигания калорий и себя, давали что-то. Что-то настоящие, — дружбу. Но потом, — потом, — Маркус (чертов Маркус) приезжает в Кингс Доминион. — Я поцеловала его, — это день после той, первой, вечеринки, они после школы, Мария на кровати, просто валяется, Сая записывает уроки Скорпиона (Марие так повезло что у неё нет этих уроков), воспоминания о Маркусе в его же комнате, о его коже, покрытом шрамами, о мягких глазах, о луне, это слишком ярко, слишком быстро пролетает в ее сознании, словно вспышка (ревности), калейдоскоп воспоминаний заставляет ее резко выдохнуть, Мария, разумеется, замечает. Ее глаза следят за ней от зеркала, почти что злые. Сая улыбается, странный свет (или Сае показалось), в глазах Марии гаснет. Сая облизывает нижнюю губу: — Я тоже. — у Марии белые зубы, яркие и красивые. А ещё фальшивые. Как и ее улыбка, в этот момент (и вообщем, обычно всегда), она блестит, словно корона у неё на голове не воображаемая. — Давай обсудим его! — она восклицает. Ее костлявые руки обвиваются вокруг Саионой шеи, на секунду она спрашивает себя собирается ли Мария ее убить (не поймите неправильно, она подруги, даже лучшие подруги, но это место… да и самая Мария… они необычное), кудрявая только кладёт свой подбородок ей на плечо (это больно). — Нет. — Сая вылезает из, так называемых, объятий ее, опять же, ее, так называемой, подруги. — Мы обе поцеловали одного и того же парня и не можем его обсудить?! — улыбка-оскал Марии кажется растёт. Чико заходит (на самом деле врывается), в комнату. Это единственный раз когда она была (? когда либо будет благодарна Чико. Из мыслей, таких далеких, о лучших днях, вырывает ее хлопок по плечу, (она сидит в библиотеке, это пять вечера, читает Джейн Эйр, — ей не нравится героиня, но пишет неплохо) — Маркус Аргеулло Лопес. — Мне нужна помощь, — он говорит, бросает так, будто ничего между ними не было, будто все нормально. Он садится рядом с ней, небрежно, также закрывая книгу, хлопая ей глазами, — так невинно, это смешно. (Она не понимает как он смеет… как. И, главное, зачем ему играть с ней, раз у него есть Мария… не то чтобы она видела их вместе, или даже кидающими взгляды друг на друга.) Она смотрит на него, спрашивая, не замечая что сложила губы трубочкой. Его глаза отвечают ее взгляду, его глаза просят ее. Опять, опять просят, она не знает почему, но что-то в этом… его рука на ее руки на книге, освещение библиотеки, его глаза, фиксированные на ее, она резко выдыхает, облизывает губы, — его глаза на секунду отрываются от ее чтобы проследить за эти движением, — в библиотеке становится горячо. Затем его лицо мрачнеет, он сжимает зубы, глотает, отрывается от ее губ, становится более напряжённым, как и она. Он говорит, тихо, просто шепчет: — Пожалуйста, — вокруг никого нет, Сая думает что неважно что он (или она), захочет сделать, он сможет. Она хочет облизать губы, сильно, но понимает, получится словно она его провоцирует. Вместо этого она стряхивает его руку со своей, отодвигая книгу: — с чем? — выходит хрипло, задушено. В какой то степени жалко. Но Маркус не ухмыляется, он рвано выдыхает. Сексуальное напряжение между ними слишком сильно чтобы протестовать: Сая наклоняется к нему, все больше и больше с каждым словом. Маркус открывает рот. Закрывает. Его глаза темные, — темнее чем обычно, — завораживают. — Я не могу говорить когда ты так близко, — она чувствует его дыхание на своих губах, он бормочет (и то сжимает то разжимает кулаки), и если бы Сая была хоть чуть-чуть подальше она бы не услышала. Он отодвигается от неё резко, она теряет его тепло, и, к удивлению, чувствует разочарование. Она стряхивает с себя это, также отодвигаясь. — Ну? — она ведёт себя так, будто ей плевать, будто ее не трогает что происходит, начинает смотреть на свои ногти, немного дует на них, словно только что намазывая лак (на самом деле пытается не начать глубоко дышать упиваясь его запахом, окутывавшем ее, словно одеяло). Он прочищает горло, она, краем глаза, наблюдает как он несколько раз облизывает губы и, немного неловко поворачивается на своём стуле, его руки все ещё сжаты в кулаки. Она закидывает ногу на ногу (правая — та, что рядом Маркусом, — на левой), закрываясь от него. Он замечает, она видит это по по тому как он гордо поднимает голову (иронично, такой гордый, хотя месяц с половиной назад ему было негде жить — и он все ещё был гордым). — Я… — он глубоко вздыхает, поворачиваясь к ней лицом, серьёзный. Неузнаваемый. В ее голове (это даже смешно), у него было два состояния — злой; как, допустим, со Скорпионам и с миром, или добрый; как с Билли, с Крысами, и со своей маленькой тетрадкой-дневником, но никогда, никогда-никогда, не серьёзный. Он достаёт свой дневник из куртки, протягивает ей, оглядываясь по сторонам, — я хочу помочь им. Прочитай, я положил закладку на ту страницу, верни, и скажи если согласилась. — Он проводит рукой по волосам и встаёт. Ему некомфортно; это видно по бегающему взгляду, по тому как он то сжимает, то разжимает руки в карманах, по тому как он раз за разом колет себя языком по левой щеке. — Я-, — она начинает. Маркус покидает библиотеку так стремительно, почти что бежит. Машет ей рукой, словно говорит, — потом, потом. И она сдаётся, кивает ему, хотя он не видит, и берет тетрадь в руки.

[] [] []

Тетрадь — чёрная, в белую точку, с табличкой для имени, возраста, и класса (которая, к слову пустует), вся помятая, испачканная, но, в кои-то веки, в приличном виде — обжигает ей руки. Она крутит ее, закусив губу, сдвинув брови на переносице, она не знает что делать. С одной стороны, — ей хочется открыть тетрадь, понять, причины странного поведения Маркуса. С другой же… Сая не делает такие вещи; она не становится чьим либо близким другом, не читает ничьи тетради (даже если ее просят), — но, опять же, она и не убивает из школы чтобы убить папашу кого-то, кого она едва знает, все (и она в том числе), поменялось (меняется) с прихода Маркуса; это страшно. Красная закладка выскакивает где то в середины тетради. Сая не может, — не хочет, — себя остановить. Дневник Лопеса открывается сам, словно по волшебству, она может поклясться, на правильной странице. Его почерк, — первое что она замечает, — на удивление аккуратен и красив, хотя его Л и Т немного слишком загогулины, а также: рисунки; миллионы, кажется, на этих двух страницах, лица маленьких детей смотрят на нее, или в сторону, очень красивые, очень несчастные (у Маркуса интересный стиль, она бы сказала, немного как комиксы, но все ещё довольно реалистичный). Она считает, на этих страницах, столько лиц — потом оказывается что на деле только (только!) двадцать, просто в разных позициях. Сая немного опасается читать, у нее есть ощущение что она знает что есть просьба Маркуса, — единственная проблема в том, что она также не думает что сможет отказать (и не только потому что это он просит).

[] [] []

Она медленно облизывает губы перед тем как подойти к столу Крыс, ее репутация пострадает, но ей плевать. Она прочитала то, что он написал пять раз. И все пять раз ее глаза наливаются слезами. Он пишет замечательно, — хоть это и от первого лица, — те слова что он использует, и, о, то как именно он их ставит, слишком пало знаков препинания, он пишет как и говорит, четко и красиво. Убивая. Она подходит, все в столовой следят за ней, ждут чтобы она упала, чтобы они смогли съесть ее, воткнуть нож в ее спину. Она глубоко выдыхает. Когда она уже подходит к столу, все Крысы оборачиваются к ней (единственная девушка — Петра вроде? — иронически складывает брови, почтит кивая ей). Она садится напротив Маркуса, все смотрят на неё. За столом и в столовой. У Маркуса приподняты брови. Она кидает его дневник на стол, он сразу же забирает его, не давая никому дотрагиваться, сразу же кладёт его в портфель, он так боится чтобы кто-то этом почитал, — понимает она вдруг. Те люди… дети, который издевались над ним, в младшей школе, читали его дневник? Или те, — позже, она узнаёт что это тот, и что они убьют его, и эта часть эта, в которой просто все меняется, ещё не в худшую сторону, — кто издевался в детском доме для мальчиков? Она не знает почему ее волнует эти вопросы. — Хорошо. — она говорит. — Хорошо? — его брови поднимаются ещё выше, он поднимает руки обратно на стол. — Да, хорошо. — она смотрит на него в упор, пытаясь скрыть смешок за серьёзным лицом, ее губы складываются в поцелуй, случайно. Маркус повторяет за ней. Они смеются. Крысы смотрят на них в вопросе, все остальные тоже. Но это неважно. Ничего неважно. Проблемы (мёртвый Чико, глаза людей, Мария, Мастер Лин, жизнь), уходят на задний план. Потому что… опять, как и в библиотеке, они смотрят друг на друга, и, наверное впервые, улыбаются. Его нога, под столом, толкает ее, играющее, дразня. Сая не толкается назад, просто накалывает овощ на вилку, улыбаясь ему. Столовая возвращается к жизни, но Маркус и Сая все ещё смотрят друг на друга. Взгляд Марии никто не замечает кончено, — но тот не предвещает ничего хорошего.