Про волков и одуванчики

Пожалуйста, не умирай, Или мне придётся тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже. Хочешь сладких апельсинов, Хочешь вслух рассказов длинных, Хочешь, я взорву все звёзды, Что мешают спать.

Земфира

— ВОТ! — Олег наконец позволил Сергею открыть глаза и посмотреть, — Садись. Серёжа обомлел. Волков — не слишком ярый ценитель искусства, но места умеет находить удивительные. Как тогда, полжизни назад, это было раннее утро, одуванчики, солнце… Но теперь река была значительно ближе, и, что самое главное, был виден город. Из-за леса выглядывали трубы заводов, и, казалось, даже отсюда были слышны звуки просыпающегося мегаполиса. — Это прекрасно, — только и смог выговорить Серёжа, — Ай! — Наблюдение твоего зада не сравнится с наблюдением этого вида, ты только не обижайся, — рассмеялся Олег, легонько толкая друга — А ты ещё вставать не хотел. Волков откинулся на спину и сорвал травинку. Он сложил руки под голову, соломинку ухватил зубами. На нос парня приземлилась божья коровка и стала старательно изучать новый для неё объект. Олег прикрыл глаза и расслабился. Разумовский умилённо рассмеялся, глядя на Волкова, и потянулся за одуванчиками. В детдоме над рыжим смеялись за это: девочки научили его плести венки и косы, так что в этом деле он стал мастером. А тот, кто надсмехался над Серёжей, очень скоро сталкивался с Олегом и уходил с этой встречи с разбитым носом и синяками. Олег часто получал нагоняи от воспитателей за это, а Серёжа тащил из медкабинета пластыри и заклеивал ему разбитые кулаки. Разумовский провёл рукой по лепесткам, как бы настраиваясь на особую волну, и выбрал два цветка с самыми длинными стебельками. Так, один вертикально, другой горизонтально, перекрутить и следующий. Этот не подойдёт: слишком маленький, пусть растёт. А этот — да: он переросший, пушистый. И так бесконечное множество раз, пока сердце бьётся и слушаются руки. Ловкие пальцы мелькали среди зелёных черенков, заплетая нежные стебли в венок. Сергей устроился абсолютно бесшумно, внимательно следя за собственными движениями. Олег лениво приоткрыл один глаз. Потом снова закрыл и, щурясь от мнимого солнца (он лежал в тени от фигуры Разумовского), открыл оба. — Ты чего затих, уснул что… – Олегу почему-то перехватило дыхание. Сергей сидел, внимательно завивая полевые цветы в венок. Золотисто-рыжие волосы, как обычно, спадали на лицо, Серёжа то и дело поправлял их. Через пряди проглядывали лучи рассвета, делая их бронзовыми. Из-за волос за ухом тоже выглядывал цветок. Солнце пряталось за его головой, создавая золотое свечение вокруг хрупкой фигурки. В глазах отражались ярко-лимонные пушистые цветы. Тетрадка, в которой покоилась домашка, валялась рядом — Серёжа обещал Олегу показать её, потому что тот не сделал. Снова допоздна учил аккорды песен Цоя на гитаре. Волков облизал потрескавшиеся губы и неловко кашлянул, когда Разумовский поглядел на него своим озабоченно-заботливым взглядом. Тонкие бледные пальцы, которые так напоминали пальцы скорее опытного пианиста, чем четырнадцатилетнего пацана, застыли в воздухе. — Венок плету. Олег, ты в порядке? Взгляд Волкова в привычной своей манере заметался по лицу Сергея и остановился на глазах. Он отчего-то немного сощурился, как от боли, и кивнул. — Он почти готов, подожди минутку, — Серёжа снова уткнулся в плетение. — Только не говори, что ты собираешься напялить это на меня, — фыркнул Олег, стараясь не смотреть на Разумовского. С минуту рыжий молчал, но потом, будто очнувшись, ответил: — Именно так, — Сергей примерил венок на себя, а потом обернулся к Олегу. — Стоять! Волков предпринял попытку встать, но Сергей опередил его, поймав за щиколотку и с довольным видом усаживаясь на голенях. — Во-от! — Серёжа с нескрываемым восхищением смотрел на хмурого брюнета. — Ну и что? Искусство, венки и прочие нежности — это больше к тебе, — Олег мрачно воззрился на друга, — Всё, насмотрелся на клоуна? — сердито спросил он. Серёжа слез с ног друга и отполз подальше. Он возмущённо замахал руками. — Почему же клоуна? — внимательно изучает Олега взглядом художника, так, что тому стало даже немного неловко, — Прекрасное есть даже в такой сволочи, как ты. — Ну, спасибо, — усмехнулся Волков, — С такими комплиментами все девчонки будут твои. Серёжа резко подался вперёд и поправил один из цветов подрагивающими руками. — Мне и тебя вполне хватает, — спокойно ответил он, и, поймав недоумевающий взгляд Олега, поспешно добавил, — Я имею в виду, зачем они, если есть такие друзья? — Ну да. Разумеется, — согласно пожал плечами Олег, закапывая далеко-далеко в сердце какое-то сожаление, когда Серёжа отстранился, — Друзья. Кхм, они важнее. — Красота есть во всем. Эстетика — штука странная, её порой можно найти в самых тёмных уголках души, — продолжил рассуждать Сергей, запуская длинные пальцы в огненные волосы — как бы Олегу хотелось сделать так же. Дотронуться до шёлковых волос, запустить пальцы в мягкие локоны. Одуванчик вылетел из-за уха и шмякнулся на тетрадь по алгебре Разумовского. С минуту они молчали, думая каждый о своём. Олег думал, что это ненормально. Ненормально иметь ненормально прекрасного друга. А наблюдать за тем, как он улыбается, заступаться за него всегда-всегда, потому что знаешь, что он слабее, ловить каждый взгляд ещё ненормальнее. Ненормально чувствовать себя с ним ненормально счастливым. Окончательно запутавшись, парень снова откинулся на траву и погрузился в утреннюю дремоту. Сергей подсел ближе, почти нависая, и стал рассматривать его. Он любил смотреть на людей, как начинающий художник, но на Олега в особенности. Олег был в пожизненном списке VIP, хотя даже не подозревал об этом. На него было действительно приятно смотреть, изучать юношеское лицо, стоит признать — он был красив. Тёмные, всегда нахмуренные брови сейчас разгладились, складка между ними исчезла. На скулах уже играл легкий весенний загар. Губы были чуть-чуть приоткрыты. Рука дёрнулась, чтобы невесомо, большим пальцем коснуться их, но замерла на полупути. Грудь Волкова равномерно вздымалась и опускалась, вдыхая полевые ароматы. Пожалуй, единственный минус такого положения был в том, что невозможно полюбоваться коварными глазами Олега. Этот минус Серёжа считал весьма значительным, ведь глаза — зеркало души. А на душу Олега он готов был смотреть бесконечно. Внезапно дыхание парня чуть участилось, а потом прекратилось вовсе, затаившись. Олег резко открыл глаза и поднялся на локтях. Серёжа отшатнулся, как от чумного, и покатился по траве. Волков звонко рассмеялся и вскочил, роняя венок с головы, но тут же бережно поднимая его. Он отряхнул длинную темно-серую футболку от травы и остановился, возвышаясь над Сергеем, который продолжал пребывать в тихом шоке. Серёжа лежал недалеко, улыбаясь по-дурацки счастливо. — Ну что, передоз серотонина хапанул, художник? — усмехнулся Олег, садясь на корточки, — Пошли, алгебру объяснять мне ты всё равно не в состоянии, да и встанут все скоро. Он нахлобучил Серёже на голову венок и подал руку. — Погоди, — сказал Разумовский, прежде чем уходить. Он нагнулся, сорвал одуванчик — кажется, самый красивый из всех тех, что там были — и аккуратно вставил за ухо Олега, прикрывая отросшими тёмными волосами. Тот в привычной ему манере закатил глаза, но ничего не сказал, лишь отвернулся, скрывая легкий румянец на щеках, который он ненавидел. — Пошли давай, любитель прекрасного и не очень. Проделав обыкновенный утренний «обряд», парни вернулись в спальни, но прежде чем покинуть заветное место, Серёжа снял с головы венок и аккуратно разложил его на подоконнике. Бабочка-крапивница тут же приземлилась на один из цветков. Олег лишь улыбнулся на этот странный, но милый жест. Весь последующий день все девчонки гадали, кто же был «принцем-в-венке», и каждая отмечала солнечный цветок, который Олег забыл вытащить из-за уха. Правда, Глафира Семёновна была менее приучена к прекрасному, поэтому по-салдофонски, как обычно, обвинила Волкова во всех грехах мира сего. Половина детдома — парни и девушки, все заступались за него, но замдиректора было непреклонна, тупо повторяя, что «Хулигана надо наказать». Девчонки глаз не сводили с Олега, не уставали повторять глупые слова поддержки и прочую ерунду. Все что-то говорили — ругали замшу, жалели Олега, только Серёжа молчал. Серёжа смотрел на Глашеньку, и в душе его расправляла чёрные крылья ненависть. Два дня спустя. Олег проснулся не от обычных прикосновений холодных рук, когда Серёжа будил его в пять утра. Он проснулся от странного чувства — что-то не так. Достаточно рано для того, чтобы вставать, но поздно для того, чтобы Серёжа будил его. Нет, конечно, он будил его не каждый день, но сейчас было особенно тихо. В воздухе витала жуткая атмосфера, как на кладбище. Парень встрепенулся и, по-звериному внимательно оглядевшись, встал. На полпути до места друга он осознал: Серёжи нет. Олег почувствовал, что его как будто кувалдой ударили под дых. Он рванул к дверям и выскользнул из комнаты. Проследовал к их окну, там Серёжа также не нашёлся. Волков судорожно соображал, куда ноги могли понести этого «художника-программиста-фигового-найду-прибью». Парень, как был, босиком рванул к лестнице, и его пробил холодный пот, уже в который раз за такое маленькое время — пахло явно горелым. Олег в три прыжка преодолел ступеньки и оказался на втором этаже. Он не сразу смог понять, что произошло, потому что глаза сами собой зажмурились от едкого дыма. Этаж полыхал. Огонь застилал всё вокруг, жадно лизал стены и двери. Плюнув на все правила, Олег срывающимся голосом заорал: — СЕРЁГА, ТВОЮ МАТЬ! Разумовский! Он зажмурился, закрыл нос краем футболки и шагнул в пасть пламени. И даже не промелькнула мысль, что это опасно, что правильнее позвать завхоза и вообще поднять всех, пока огонь не спустился дальше. Мыслей не было. Было осознание: Серёжа там. Он где-то в этом адском пламени задыхается. Если, конечно, может задыхаться и… дышать… в целом… Олег был готов кричать, но вовремя вспомнил, что надо экономить свежий воздух. Одним из его лучших качеств было умение держать себя в руках в критической ситуации. Он с трудом приоткрыл один глаз и завертелся вокруг себя в попытках выхватить из окружавшего его ада клочок райски белой футболки. — Он же должен был зайти к Глафире Семённе, поговорить о чём-то… — мелькнула мысль, — Вчера вечером говорил. Так начерта так рано переться?! Идиот! Олег закашлялся и понял, что падает. Слабость одолевала, дым щипал в горле и туманил мозг. Ноги подогнулись, парень рухнул на пол. Он поднял голову, и взгляд наткнулся на дверь замдиректора. Лучше бы он этого не делал. Дверной проём пустовал, дверь держалась на одной щеколде. Олег понял, что, назвав адом то, что было вокруг него, он жестоко ошибся. В кабинете Глашеньки был реальный ад наяву, такой, какой не является в самых ужасающих кошмарах и фильмах. Стол, казалось, держался на соплях, в шаге от того, чтобы развалиться. Стены оголились, кусочки обоев и каких-то бумаг метались по комнате. А на окне лежало тело. Пламя плясало в когда-то завязанных в хвост волосах. Во многих местах проглядывали открытые участки без кожи, уже обгорелые. Ночная сорочка почти превратилась в пепел. Мясо зажаривалось, будто шашлык для каннибала. Глафира Семёновна замерла, видимо, пытаясь открыть окно, когда дым или огонь настиг её. Олег подавил рвотный позыв и поблагодарил все небесные силы за то, что не видел её лица. Он с трудом поднялся на негнущиеся ноги и, стараясь не смотреть в сторону трупа, тоскливо взглянул в конец коридора. Сердце затрепыхалось, как птица в клетке. В самом конце, там, где пламя пока почти ничего не коснулось, хотя медленно подбиралось, на полу лежал Серёжа. Волков закричал. Как он его не заметил сразу? Почему пропустил? Забыв об осторожности, он отнял руку с тряпкой, которая раньше была частью штанины, от носа и сорвался с места. Огонь тянул к нему уродливые лапы, Олег кашлял от ядовитого дыма. Споткнувшись, он упал прямо к ногам Разумовского. Олег потушил искры на своих волосах и футболке и повернул лицо друга к себе. Оно было таким же спокойным, как всегда, словно парень спал. Волосы местами испачкались сажей, кристально белая футболка смялась. Только не было тени сонной улыбки на губах, не было света в безмятежном лице. Холодный мрамор, почти как у покойника. Он был босой, в пижаме, совсем беспомощный. Олег наклонился к его груди, слушая сердце. В непонимании он проверил дыхание. Наклонился обратно, проклиная треск, который стоял вокруг. Он ничего не слышал. Нет, Серёжа дышал, точно — по крайней мере, Олег убеждал себя в этом. Просто едва-едва заметно, вдыхал воздух, которого ему не хватало. По-другому быть не может. Он был похож на последнюю искру в костре, которая вот-вот должна была потухнуть. Олег метнулся к окну и распахнул его, выламывая раму. Вернувшись к другу, он подтащил его ближе к свежему воздуху, сам сел на подоконник, а голову его уложил себе на колени. Ещё раз проверил сердцебиение. Тишина. Гробовая тишина. Олег не выдержал — из глаз брызнули слёзы, но на этот раз не от дыма. Он снова закричал, прижимая к себе беспомощное тело. Кричал до хрипоты, срывая голос. Обливал лицо друга горячими слезами. Олег проклинал чёртов детдом и Серёжу, которому взбрело в голову пойти к замдиректора так рано. Ненавидел себя за то, что рыдал, как девчонка. Олег ведь действительно, на самом деле плакал. Возможно, в первый раз после потери отца. Наконец, он утёр слезы и, тяжело дыша, с трудом поднял на себя полумёртвого (немёртвого, просто без сознания, говорил себе Волков) Серёжу и направился ко второй лестнице. Как раз вовремя. Лишь успел Волков со своей драгоценной ношей отойти немного от входа на лестничную клетку, как балка рухнула, пресекая все возможности попасть на второй этаж. Олег спустился вниз, положил Серёжу на пол и, что есть мочи, хриплым голосом заорал: — Пожар! Люди! Это было похоже на какой-то рык, такой, который слабого волчонка превращает в матёрого волка. Олег завыл, его голос проникал в каждый уголок дома. — Скорее! — оглушительный рёв прокатился, словно взрывная волна, отворяя окна и двери. Вскоре из-за дверей стали появляться напуганные лица. Из своей комнаты вышла медсестра и, увидев Олега и лежащего рядом Серёжу, торопливо подбежала к ним. — Олег, подними воспитателей, объясни ситуацию. Я займусь Серёжей. — Нет! — Олег прижал голову Разумовского к себе, — Я… не отдам…только при мне, скажите, он же не ум… уме…кха-кха…р… Волков закашлялся. Он сам понимал, что бредит. Но происходящее казалось ещё большим бредом. Медсестра, миловидная девушка лет двадцати пяти, мягко улыбнулась и погладила Олега по жёстким волосам. — Он жив, просто мне нужно кое-что проверить и реабилитировать. Бедные мальчики… Если ты его любишь, то дай осмотреть его. Олег поднял на неё напуганный взгляд. — Я никому не скажу. Не бойся ничего. Давай, герой, пора спасать остальных. Волков автоматически кивнул и поспешил к дверям взрослых, повторяя каждому одну и ту же фразу. Воспитатели подгоняли его к выходу, некоторые даже ругались, но Олег, рявкая что-нибудь не слишком вежливое, выворачивался из цепких рук и возвращался, стараясь не выпускать из поля зрения хрупкую фигурку в белом халате и рыжую вспышку волос. Цепкий взгляд ухватил завхоза, который быстрым шагом подошёл к медсестре и что-то сказал ей. Девушка кивнула и отошла на пару шагов. Завхоз наклонился, чтобы поднять Серёжу. Волков со скоростью света подбежал и все ещё сиплым, озлобленным голосом рявкнул: — Я сам! Завхоз с сомнением осмотрел парня, вопросительно оглянулся на медсестру. Та одобряюще кивнула. Олег с трудом закинул руку Серёжи себе на плечо. Шатаясь на ватных ногах, с испариной на лбу, он побрёл к выходу. Медсестра мягко придерживала его за локоть.

***

Только когда они вышли на улицу, Серёжа, наконец, вдохнул полной грудью. Все дети и персонал стояли в отдалении, рассыпавшись по полю, словно зёрна. Олег опустил Серёжу на траву и злобно взглянул на медсестру. — Вы обещали, что он жив, — глухо сказал он. — Так и есть. Потерпи, ему нужно отдышаться. На свежем воздухе. Некоторые дети, особо наглые и любопытные, подходили ближе и заглядывали в попытке узнать, что произошло. Наклонялись, стараясь поймать взгляд Олега, но вскоре завхоз прогонял их. Приехали пожарные. Завхоз замахал руками, указывая на горящее здание. Пожарники — да, настоящие герои. Со второго этажа вытащили по одному малдших детей и несколько воспитателей. Вымотанный Волков прилёг на траву, опуская голову на грудь Серёжи. Сердце билось. Теперь слышно. Медсестра стояла неподалеку, но слишком близко не подходила. Понимала. Она всё понимала. Давно? Олег не сводил глаз с Серёжиного лица. Он почти запрыгал от несдерживаемой радости, когда брови рыжего дёрнулись и он открыл глаза. — Олег? — парень слабо улыбнулся и приподнялся на локтях. — Серый! — Олег набросился на друга с душащими объятиями, — Живой… Серёжа почувствовал, как ткань футболки на плече, в которое уткнулся Олег, быстро пропиталась влагой. — Идиот… придурок… зачем… — Олег бормотал что-то нечленораздельное, а Серёжа напуганно, но успокаивающе гладил его по спине, — Ты что-то натворил, да? Разумовский вздрогнул, сбрасывая морок, жуткое осознание протянуло щупальцы. — Олег, там… Глафира Семёновна… вся… на ней даже кожи н-не было… Ты заляпанный весь! –пробормотал Разумовский дрожащим голосом, когда Олег отлип от него, и можно было рассмотреть его мокрое от слёз лицо. Олег молча подал ему руку, помогая встать. — Она… сгорела… Всё сгорело… — Сергей стоял, пошатываясь, глядя в одну точку. Олег испуганно глядел на друга. — Да. Олег только что на своих руках тебя вынес из огня, в прямом смысле слова. Волков смутился и потупился. — А Глафира Семёновна? Медсестра печально пожала плечами. — Увы. Серёжа опустил голову, пряча мстительные злые золотистые искры в глазах. — Как ты себя чувствуешь? Слабость есть? Если тяжело, лучше сядь. Разумовский сел на траву, но добавил: — Нормально. Только горло першит, — он сдавленно кашлянул. Олег прикрыл глаза и нахмурился, дотрагиваясь рукой до головы. — Олег? — донёсся до него, как из тумана, голос Сергея, — Оле… Лицо друга маячило мутным пятном на зелёном фоне с желтыми вспышками одуванчиков. — Всё хорошо, пор-рядок, — только успел он сказать, прежде чем обессиленно упасть на землю. — Переутомился. Слишком много эмоций за такой маленький промежуток времени, — последнее, что услышал Олег, ощущая на лбу знакомые холодные руки. Парень слабо, но счастливо улыбнулся уголками губ и провалился в темноту.