Про волков и одуванчики

Мне снятся собаки, мне снятся звери, Мне снится, что твари с глазами, как лампы, Вцепились мне в крылья у самого неба, И я рухнул нелепо, как падший ангел. Я не помню паденья, я помню только Глухой удар о холодные камни, Неужели я мог залететь так высоко И сорваться жестоко, как падший ангел.

Наутилус Помпилиус

Олег любил звёздное небо, песни питерских рок-групп, игру на гитаре, которую он прятал в старой подсобке, и Серёжу. В шестнадцать лет было слишком глупо отрицать это. Уже два года, как их перевели в другой детдом в Питере после пожара. Тот день Олег не смог бы забыть, даже если бы ему волшебным образом стёрли память. Он тогда очнулся в каком-то автобусе и долго не мог понять, что же произошло. Добрая медсестра объяснила, что без сознания он был достаточно долго. Часть детей уже погрузили в автобус, пожарные вынесли вещи. Другая часть осталась дожидаться своего часа. На вопрос «Куда мы едем?» девушка загадочно улыбнулась и ответила: — Мы едем домой. Да, Олег не отлипал от грязного стекла, когда набитый детдомовцами автобус прогрохотал по главной улице Санкт-Петербурга. Водитель тогда так резко затормозил, что Олег едва не вывалился со своего места, благо, медсестра успела его поймать. Парень изумлённо выглянул в окно и увидел то, от чего мурашки побежали по его коже от восторга. Нагло смеясь и показывая «козу» рукой, дорогу перебежали панки. Трое ребят: два блондина, один лохматый брюнет, и ещё девчонка, коротко стриженная. Все лет девятнадцати-двадцати. На одном из парней, блондине, который шёл рядом с лохматым, была яркая кофта со странными рисунками. У второго блондина на спину была закинута гитара. Лохматый громко смеялся, приобнимая первого за плечи. Парень в цветастой рубашке обернулся на автобус и, заметив восхищённого мальчишку в окне автобуса, подмигнул ему, ухмыляясь. Тогда Олега осенило. Гитара. — Тётя Лиза, а вы гитару мою не видели? — взмолился он, забывая о том, что музыкальный инструмент был его маленькой тайной. Ему как-то подарил его старик из дома, с которым Олег случайно познакомился во время одной из своих вылазок. Лиза поманила мальчика пальцем и кивнула в сторону, разрешая сразу два вопроса. На соседнем сидении полулежал, неудобно скрючившись, Серёжа. Руками он прижимал к себе старую обшарпаную гитару. — Никому не позволял трогать. Таскался весь день с ней, жуть… — Спасибо вам. За… всё, — сказал вдруг Олег, слова давались ему с большим трудом — он не привык к таким «нежностям». «Спасибо, Серёжа» — Обращайся, — ответила Лиза, — Если хочешь, можешь сесть к нему и разбудить. Я вас не трогала, потому что приглядывала, сейчас вы оба вроде более-менее оправились. Но я всё равно буду следить за вами! — Медсестра потрясла миниатюрным кулачком. Олег промолчал. Конечно, он хотел сесть к Разумовскому, но внутренний голос говорил, что не стоит его пока трогать. Он ведь такое пережил… А из окна «заблестел перед ним Петербург», как в том рассказе Гоголя. Уже вечерело. Редкие уличные фонари, кое-где разбитые, начинали включаться. На стене дома вандалы размашисто накалякали «ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА!», и теперь кучка людей неопределённой национальности отчаянно пыталась смыть надпись со стен городского правительства. Да, Олег помнил этот день во всех подробностях. Особенно ярко запомнились сияющие глаза Серёжи, когда тот проснулся. И ночь тогда была особенно долгой. Из детдома как раз выпустилась старшая группа (чертовски вовремя), самая многочисленная, и для погорельцев было предоставлено целых два корпуса. Все вокруг бегали в поисках белья и постели, кто-то кричал, искал вещи, кто-то просто бродил по коридорам, разинув рот. К последним относился и Серёжа. Это здание выглядело куда презентабельнее, чем загородное захолустье, в котором они провели всю жизнь. Олег в суматохе попросил медсестру припрятать гитару у себя, а сам взобрался на чердак, зацепив с собой и Разумовского. Разумеется. Забавный каламбур выходит, а? На небе уже рассыпались звёзды, луна повисла, приглашая ночных жителей города выходить на улице. Под окнами пьяные гуляки орали «Гражданскую оборону», Олег узнал с трудом в рёве заветное «моя оборо-она!» — Всё равно «Ария» лучше, — решил про себя Олег, хотя он всех рокеров очень любил. Серёжа ничего не говорил. Он не мог. От переизбытка эмоций Серёжа всегда забывал, как говорить. Но и не нужно было — всё ярко отражалось на его лице. На следующий день на замену погибшей Глашеньке прислали нового замдиректора — молодого, лет тридцати. Он довольно быстро завоевал отзывчивостью и мягким характером любовь детей.

***

Олег с улыбкой вспоминал эти моменты, когда сидел на крыше вечером и ненавязчиво клепал на гитаре «Потерянный рай» Кипелова. Серёжа умчался дополнительно заниматься информатикой, так что Олег был предоставлен сам себе. Компьютерами Серёжа увлекался давно, просто здесь было немного больше возможностей. Сравнительно больше. Олег всегда удивлялся: вот есть гуманитарии и технари, так? Как Разумовский умудряется совмещать в себе математическую и творческую гениальность, без преувеличения? Он тряхнул в воздухе рукой, которой играл, и резко сменил музыку. — Я хотел любви — но вышло всё не так… знаю я, ничего в жизни не вернуть. И теперь у меня один лишь только путь! — голос хрипловатый, уже сломавшийся. Пальцы снова будут стерты в кровь. Серёжа наверняка будет ругаться, вспоминая, что читал в стихах Маяковского, когда сядет заклеивать раны. Олег не услышал, как скрипнула дверь на крышу. — Никогда бы, но вдруг узнаешь ты? Тогда поймёшь, кого ты потеряла! — Ты так прыгать собрался? Волков хлопнул по гитаре ладонью, останавливая дребезжание струн, и обернулся. В паре метров от него остановилась Лера — бойкая девчонка, кротко стриженная, почти под мальчика. — Играть научишь? — она села на парапет рядом. Олег усмехнулся. — Без обид, но парней кадрить ты вообще не умеешь. — Уж ты-то у нас в этом спец, — также едко усмехнулась девушка, поправляя потёртые джинсы, — Я сама умею. — Правда? — искренне изумился парень, — Ну-ка, удиви меня. Волков передал Лере гитару, девушка со знанием дела подкрутила струны и пробежалась по ним пальцами. — Ты вообще слышишь, что она у тебя играет? Так… Что вам исполнить, сударь? — белозубо ухмыльнулась она, по привычке откидывая концы пшеничных волос за спину. — На ваш вкус… сударыня. Она усмехнулась и снова нежно тронула струны. Пробежала пальцами, наигрывая знакомую мелодию. Хитрая улыбка не слезала с её губ, Олег невольно залюбовался. — Бухгалтер, милый мой бухгалтер! Вот он какой — такой про-остой! Волков засмеялся, сгибаясь пополам, а девушка, совсем не смущаясь, продолжала выть на всю Ивановскую: — А счастье будет, если е-есть в душе поко-о-ой! — Ну-ка, ну-ка, это уже интересно! — с трудом проговорил парень, утирая слёзы от смеха, — Может, что-нибудь из рока? Девушка на секунду задумалась, но вскоре, сыграв проигрыш, запела низко, но чисто: — В провинциальном городке был праздник, музыка звучала, но вот в ликующей толпе возник зловещий вид бродяги! Она совсем неженственно скривила лицо, изображая жуткого незнакомца. Отошла на пару шагов, нагнулась вперёд, не переставая играть. Ударив по струнам, она продолжила: — В чёрном цилиндре, в наряде старинном в город, на праздник, путник очень спешил! Олег заворожённо наблюдал. Назвать её нежной девочкой-ромашкой нельзя было ну никак. Наверное, она была его идеалом — такая же помешанная, как он, даже на гитаре играет. — У нас мог бы получиться неплохой музыкальный дуэт, у тебя хороший голос, — неожиданно для себя сказал он. Лера остановилась, начала наигрывать что-то более спокойное. — Даже если бы был плохой голос, мало кого это останавливает, — фыркнула она. Олег посмотрел вдаль, на город, который уже изучил и знал, как свои пять пальцев. Да, она могла бы быть идеальной. Но на крышу он пришёл, не потому что это его с ней место. Не ради неё. Здесь Олег с Разумовским проклинали работников детдома, вместе орали в такт орущим внизу пьяницам, делали домашку… Это было их место. Не её. — Просто дуэт тоже вышел бы неплохой. Не музыкальный, — добавила девушка, присаживаясь на место, ещё немного ближе. Олег не отрицал, она замечательная. Правда. Она умная, хитрая, красивая. Поёт хорошо. И знал её он достаточно давно, чтобы понять, какой она человек. Олег видел даже, как она рыдала в мужском туалете ему в плечо из-за какой-то ерунды, потому что в женском туалете она боялась, что другие девушки увидят, какая она слабая, и засмеют. Она восхитительна. Но был Серёжа. И, как это ни парадоксально, яркой гордячке-рокерше Волков предпочёл тихое рыжеволосое чудо. Занятый своими мыслями, Олег упустил момент, когда лицо Леры оказалось непростительно близко и нежные её губы коснулись его губ. Мысли зачем-то испарились, предоставляя управление мозгом глупости и гормонам. Что-то произошло — сорвало крышу или нет, называйте как хотите, но Олег ответил, запуская руку в волосы цвета спелой пшеницы. Он притянул девушку к себе, не думая о последствиях, лишь наслаждаясь моментом. Гитара с лёгким возмущённым звоном упала на каменную поверхность крыши и некоторое время тихо печально дребезжала. Брошенная. Порывы ветра сметали пыль с парапета, когда падший ангел совершал очередное грехопадение. Прямо вниз… Из-за железной двери показались сияющие голубые глаза, свет которых был виден даже из-за закрывающих их рыжих волос. Глаза были чуть покрасневшие от долгой работы за компьютером, но это совсем не было так важно. Он видел куда шёл, видел, за чем шёл. Вернее, за кем. Рот Разумовского приоткрылся, готовясь что-то восторженно воскликнуть, но звук застрял где-то на полпути. Гитара небрежно лежала на полу, брошенная своим хозяином. Гитара, которую Серёжа бережно тащил с собой, когда они приехали в Питер. Верная, играющая звонко, несмотря ни на что. Когда Олегу было хорошо, она вместе с ним заливалась в мажорных аккордах, когда Волков грустил, тихо плакала. А теперь её, преданную, бросили, так небрежно и безответственно… Глаза вспыхнули жёлтым, но быстро потухли. Потух яркий огонёк в них. Да что там, потух огонёк во всем его существе. А ведь это опасно — гитара всё же музыкальный инструмент, искусство. Того и гляди расстроится — это в лучшем случае. Что будет, если случайно-специально порвать струны, сломать гриф, топча ногами… Променять на другую. Гитару, разумеется. Скажем, электрогитара — она куда лучше и звучит и выглядит эффектнее. Парень сконфуженно отвернулся и исчез в темноте лестницы. В этот раз дверь не скрипела.

***

Разумовский почти кубарем скатился по лестнице. Приостановиться, чтобы отдышаться, он смог только когда спустился в самый низ. Он опёрся рукой о перила, чтобы не упасть, и медленно осел на ступеньку. Ему хотелось плакать. Громко. Так, чтобы высушить душу, чтобы она осталась нетронутой. Бесчувственной. Потому что лучше совсем ничего не чувствовать, нежели чувствовать это всё. Больнобольнобольно. Хотелось разбить костяшки пальцев о стену, чтобы потом размазать кровь себе по лицу и посмотреть ему в глаза. Таким взглядом, какой только он поймёт в полной мере, который будет особым языком, непонятным чужим. И плевать, что все будут кричать, что он пидор и ботанская задница. Пусть зовут как хотят. Сергей обнял руками колени и уткнулся в них лицом. Плечи дёргались в судороге. Простите, я странный… Слабак Серёжа не понимал, зачем и почему. Почему он такой? Так нельзя, ещё пристрелят ко всем чертям… ещё не все отошли от девяностых. Это неправильно, не так. Всё не так. «Ну что, передоз серотонина хапанул, художник?» Да, передоз. Но не серотонина. Нельзя. Серёжа ошалело смотрит вокруг себя, потому что понимает, что, если закрывать глаза, будет только хуже. Из темноты его сознания смотрит знакомый сероглазый волчара. Облизывает шершавые губы, наверняка на вкус они как дёготь и горький шоколад. Даже здесь горько. Серёжа потирает руки, взгляд мечется, не находя себе места. Он бьёт ногами по ступеньке, резко вскакивает и раскачивает перила так, что они едва не отламываются, закрепленные ещё в прошлом веке. Краска откалывается, обнажая грязную шершавую поверхность. Мальчики не плачут? Если бы. Серёжа давится слезами, глядя, как синяки покрывают разбитые руки, а на стене остаются красные следы. Плевать. Одинаково больно. Какая разница? Он пытается разбить, разрушить хоть что-нибудь. Стену, руки, голову, всё что угодно, лишь бы забыть о разрушении себя. Руки уже дрожат, ноги подкашиваются. Серёжа падает и растягивается на ступеньках, беспомощно взмахнув тем, что осталось от нежных кистей, в воздухе. Губы приоткрываются в немом крике. Хочется сорвать голос. Хочется разорвать связки и кашлять кровью. Хочется истерично хохотать и улыбаться во все зубы, окрашенные красным. Он вытирает слёзы окровавленной рукой, и на щеке остаётся кошмарный след. Лицо и волосы заляпаны слезами и кровью. Серёже плохо. Серёжа слаб. Серёжа с ужасом смотрит на ладони и не чувствует своего тела. Словно он бестелесый дух. Серёжа хочет вернуться туда, наверх, и понять, что всё это неправда. Это всё пригрезилось. Но внутренний голос с ехидцей замечает: не пригрезилось. Серёже хочется сдохнуть. Сдохнутьсдохнутьсдохнутькчёртовойматери. Он опрометью бросается под лестницу, когда слышит сверху такой родной голос, который безжалостно счастливо смеётся, режет прямо по больному. Олег счастлив. Там. Его Олег. Сергей закрывает рот рукой, не позволяя очередному рыданию вырваться из порванной груди, когда шаги раздаются прямо над ним. С чего ты решил, что он твой? — снова шепчет голос с таким же злорадством. А действительно, с чего? Он был другом, всегда был лишь другом. Сергей больно ударяется затылком о стену, всхлипывая, и забывает, как дышать, потому что шаги остановились. — Ты ничего не слышала? — Да что-то где-то грохнуло, это нормально. Город же. — Просто мне показалось… Олег прерываетя на полуслове. Разумовский хочет завыть, чтобы он понял, хочется верить, что он интуитивно, на уровне внутренних ощущений, по зову сердца найдёт его. — Неважно. Н е в а ж н о. Серёжа чувствует себя убитым, жестоко, и совсем не щадяще. Но это ничего, это неважно. Слышится возня, и Разумовский не хочет знать, отчего она слышна.

***

Олег отстраняется от лица девушки и улыбается. Она отвечает той же наглой улыбкой. Рухнул нелепо, словно падший ангел. Но лицо его внезапно меняется, и он качает головой, неловко опуская взгляд. Перед ним прекрасный человек с лучистыми глазами, но волосы у этого человека не ярко-рыжие. Не пляшут в минуты гнева в этих глазах жёлтые огни. Лера поджимает губы и понимающе кивает. Прямо вниз… Спрашивает беззвучно, как бы мысленно: — Серёжа? Олег медлит с ответом. — Да. Девушка кивает и улыбается — совсем не обиженно. — Было весело. Ещё будет настроение — я рядом, — говорит она уже вслух, а мысленно добавляет: «Даже как подруга». Олег порывисто обнимает её с благодарностью. — Спасибо.

***

Подождав с минуту, Серёжа аккуратно выглядывает. Лестница пуста. Он с трудом поднимается на ноги. Мир начинает возвращаться, мелькая далеко не радужными красками. Возвращается физическая боль. Руки болят, болят, как никогда. Но об этом не узнают люди. Серёжа прокрадывается в ванные комнаты, старательно смывает кровь с лица. Он чувствует себя мазохистом, когда вода бьёт в открытые раны, и они пенятся, щиплет ужасно сильно. Но рук он не убирает. Он запрокидывает голову и выдыхает. Голова остаётся пустой, уступая место, как назло, одному болезненно пульсирующему имени. Кровь продолжает тихонько сочиться из рук, не сильно, но всё же. Серёжа осматривает перочинный ножик. Этот перочинный ножик нашёл Олег в старом детдоме и отдал другу в качестве подарка ко дню рождения. С тех пор Серёжа не расстаётся с ним. Да, никогда не ожидал, что будет его использовать так. Разумовский заворожённо смотрит, как блестит лезвие в свете тусклых ламп. Спаласкивает нож в воде и снова смотрит, как под гипнозом. Он прикладывает металл к коже, ведёт по белой поверхности, с которой так ярко контрастирует кровь, так красиво… «Красота есть во всём. Эстетика — штука странная, её порой можно найти в самых тёмных уголках души» Он помнит об этом, он так давно хотел узнать, в чём же эта темная красота, попробовать грязь этого мира. Надавливает сильнее. «Идиот… придурок… зачем…» — тихонько шепчет Олег в его голове. Нет. Серёжа прячет лезвие. Нельзя. Он же не суицидник какой-нибудь, ей-богу… А вот бинты стащить стоит, потому что руки надо чем-то прикрыть, а то возникнут вопросы. Прокрасться в медкабинет, вновь натягивая маску да-у-меня-всё-чудесно, не проколоться перед тётей Лизой. Тётя Лиза видит его насквозь. Она всех видит насквозь.

***

Олег напрягается, когда не находит Сергея на его законном месте, подсознание бьёт тревогу. За ошибки надо платить. Волков принуждает себя усесться на кровать и завести ненавязчивый разговор с соседом. Руки мягко гладят гитару по поверхности деки. Как бы извиняясь перед ней за такое неаккуратное обращение.

***

Разумовский стыдится, когда выкрадывает бинты из пустого медкабинета, но единственное, что его успокаивает — они сейчас ему нужнее. Воспоминания прокалывают насквозь снова — так он выкрадывал бинты для Олежи. Сергей возвращается в туалет и затягивает раны. Жаль, нельзя так затянуть сердце, которое обливается кровью вновь, когда Серёжа видит в общей спальне Олега, сидящего на своей кровати в позе лотоса. Гитара лежит рядом с ним. Странно, не забыл. Волков реагирует мгновенно, не-надо-пожалуста-я-прошу, когда видит бинты на руках друга. — Что это? Серёжа проходит к своему месту, как в тумане. — Серёж, что случилось? Ты где был? Заткнисьзаткнисьзаткнисьпожалуйста Лучше заткнись. Серёжа отводит глаза, потому что знает, что Олег легко читает его, как книгу для трёхлеток. — Ударился. Всё хорошо. Нихрена не хорошо. — Тебя обидел кто-то? — Нет. Да. Ты. — Тебе помочь? — Нет. Всё хорошо. Да. Добей меня, наконец. Волков заглядывает в стеклянные глаза Серёжи, трясёт его за плечи, дёргает за волосы, то пытается шутить, то говорит серьёзно. Всё хорошо. — Нас позвали на какую-то экскурсию, послезавтра вроде, ты идёшь? — аккуратно спрашивает Олег, — В Зимнем Дворце. — Конечно. Спокойной ночи, — отвечает Серёжа таким голосом, что кажется, будто говорит робот.

***

Что-то не так. Олег откидывается на спину и мрачно буравит взглядом потолок. Ему плохо. Он чувствует. Что он наделал. Воспитательница объявляет отбой и выключает свет, но Олега тревожило то, что он не видел другого света, который почти физически слепил его всегда. Разумовский перегорел. Так хочется подойти и обнять, утешить, извиниться на коленях за каждый грешок. Прижаться к нему и выцеловывать каждый сантиметр тела. Сергей приручил Волка, не подозревая об этом. Брюнет делает вид, что уснул, когда слышит с соседней кровати часа в три ночи почти беззвучное шипение. Мгновенье спустя шипение прерывается, видимо, подавленное способом «лицо в подушку». Но вскоре Олег слышит, как Серёжа резко вскакивает, именно вскакивает, а не встаёт, и идёт, нет, бежит вон. Олег лежит некоторое время, а потом тоже вскакивает и бросается вслед.

***

А ножик всё же пригодился. Серёжа уходит, уходит и ему не хочется возвращаться. Невыносимо слышать спокойное сопение человека, которого так долго обманчиво считал своим. Он режет запястья, больно, но он думает не об этом. Пара капель падает на пол. Он скрывается в одной из кабинок, потому что неизвестно, кого ещё принесёт. Лишь успевает он об этом подумать, как раздаются шаги. Как же. Разумовский поджимает ноги и затихает, закусывая рукав футболки, чтобы не заскулить от понимания безвыходности ситуации. Ноги останавливаются перед его кабинкой, угадывая с первого раза без шанса на ошибку. — Серый, выйди пожалуйста. Серёжа сидит, стараясь не капать кровью на пол и даже не дышать. Может, пронесёт? — Я знаю, что ты здесь. Не обманешь. Не меня. Страшно. Никогда Серёжа так не боялся встречи с ним. — Мне по делам уже не выйти? — как можно более спокойно отвечает Серёжа, сглатывая ком в горле. — Не знаю, какие у тебя там дела, но явно не те, которыми люди обычно занимаются в таких местах. Я же и дверь могу выломать, Серёж. Его прошибает электричеством, когда Олег произносит его имя. Сергей затягивает руки поспешно, кривовато, но ничего, главное, что размашистые порезы не так видны, и выходит. Сожаление об этом приходит мгновенно. Олег растрёпанный, на голове такой милый хаос, брови сошлись на переносице в грозном выражении. В глазах нет и толики того озорства, с каким он обычно смотрит. Крепкие руки сложены на груди. Всё ещё извечная бесформенная футболка. Так отравляюще-прекрасно и-де-а-лен. Голову склонил на плечо, смотрит по-звериному — вроде сейчас нападёт, а вроде будет руки вылизывать шершавым языком. Волк давно уже приручен. А вы в ответе за тех, кого приручили. — Руки покажи. Внутри щелкает затвор, заставляя подчиняться властной просьбе. Хотя нет, даже не просьбе, приказу. Серёжа послушно поднимает ладони. Нож заткнут за пояс штанов, затянутых так туго, что начинаешь понимать дам, которые в девятнадцатом веке задыхались в корсетах. Его не найдут, нет… Олег проворно хватает его за запястье, тело пронзает разрядом боли. Серёжа автоматически вырывает руку и отшатывается. Олег сцепляет руки за спиной и делает шаг вслед за ним. Назад. Назад, как можно дальше… Ещё шаг… Всё. Дверь. Дальше некуда. Серёжа чувствует себя загнанным в ловушку. Он дышит глубоко, потому что чувствует, что скоро воздуха перестанет хватать. Руки Олега по обе стороны от головы, лицо почти касается прядей волос. Серёжа вжимается в деревянную дверь. Олег подходит слишкомтвоюматьслишкомблизкоотойди. — А теперь покажи мне свои руки, — произносит он бархатным, хриплым голосом. Таким, что он проникает в каждую клеточку тела, каждую молекулу, каждый атом. Таким, что запускает цепочку химических реакций. Такая химия — это слишком грязно, но слишком сладко. Серёжа чувствует, как сердце проваливается куда-то далеко вниз. Волков дышит чаще, в глазах появляются искорки, которые Серёжа раньше не видел — в них что-то эгоистично-собственническое, но серьёзное выражение не сходит с его лица. По крайней мере, Олег старается сохранить лицо, потому что внутри его бьёт лихорадка, когда он видит восхищенно-напуганные глаза и приоткрытые в молчаливой мольбе о помощи губы, которые немного блестят после того, как юркий язык пробежался по ним. Олег тянется к его руке и мягко касается чуть выше запястья. Сергей сглатывает и, как заколдованный, следит за движениями его губ, пока серые глаза изучают кристальное озеро напротив. Как в замедленной съёмке Волков поднимает одну руку Серёжи, ещё миг… Остановись. Вернись в реальность, придурок. Разумовский дёргается всем телом, как от судороги. И размашисто бьёт по скуле. Наверное, не столько сильно, сколько напуганно. Олег чуть склоняется, касается костяшками пальцев горящего следа. Всё-таки сильно. Адреналин творит чудеса. Может быть, синяк будет. Разумовскому хочется растечься лужицей, стать химическим элементом, чтобы его растворили в чем-нибудь. Волков расправляется, как будто специально не спеша. Медленно. Обращает к рыжему потемневшие глаза, в которых всё ещё пляшут дьявольские искры. Опасно. Но горячо. Твоюматькакжегорячо. Скула горит, отливая красноватым, но всё существо Олега горит сильнее, ярче. И Серёжа не выдерживает. Серёжа сдаётся. Он беспомощно пятится в сторону и опрометью выбегает из ванной комнаты. Бинты пропитались красной жидкостью, а медкабинет уже закрыт. Он зубами сдирает с рук тряпку, чувствуя на языке металлический вкус. Он вжимается всем телом в кровать, закусывая подушку так, что кажется, ещё чуть-чуть, и она порвётся, в попытке заглушить то ли всхлип, то ли стон, то ли плач. Придётся придумывать, как объяснить заляпанную кровью кровать, но не сейчас. Сейчас Серёжа дышит, трусливо прячась под одеяло, когда слышит шаги и почти уже чувствует на лбу теплую ладонь. Рука Олега останавливается, врезаясь в ткань одеяла. Волков разочарованно садится на кровать и закрывает лицо руками. Он почти никогда не плачет, но сейчас одинокая слеза срывается с ресниц. Что он наделал.