Про волков и одуванчики

Я злой человек, злой человек, Я злой человек, злой человек, Я твой человек, твой человек, Смотри на меня, падает снег…

Земфира

— Первая группа это вы? Детдомовские? — Да, пятнадцать человек. — Как много. Замдиректора неловко жмёт плечами. — Пока можно, рвёмся… — говорит она. Олег нервно поглядывал на друга. Сергей, в свою очередь, не подходил к нему ближе, чем на два метра, из слов ограничился сухим «доброе утро». И, стоя во дворце прекрасного, в сердце искусства, он был абсолютно равнодушен. Даже как-то болезненно равнодушен. Как будто пребывал в другом мире, навеянном ядовитыми веществами. Сергей всю жизнь мечтал попасть в такое место и, когда наконец попал, ведёт себя так, словно ослеп?! Волкова трясёт от страха за него, всё слишком странно. Глаза Серёжи, отливающие жёлтым время от времени, не горят. Его не понять. Лицо не выражает ничего — книга без слов. Пустой блокнот. Хотя нет, не блокнот, даже не пустая книга, он — пепел, из него выжгли слова и жизнь. Экскурсоводка приветливо улыбнулась и пригласила следовать за ней. — Итак, вы сейчас находитесь во одном из главных музеев Петербурга, в Зимнем дворце. Нынешнее здание было построено во второй половине восемнадцатого века итальянским скульптором Франческо Ботичелли. Знающий человек легко узнает стиль барокко, появившийся в России в восемнадцатом веке. Кто-нибудь знает, в чём особенность барокко? Олег слушает вполуха и, не стесняясь, пялится на Сергея. Тот без интереса следует за экскурсоводкой и смотрит туда, куда показывает она. — Перед вами карета Фельдмаршалского зала, изготовленная для коронации супруги Петра Великого Екатерины. Карета украшена золотом. Можете подойти немного ближе, но не трогайте ничего. Ребята рассыпаются вокруг кареты. А Олег боится смотреть в глаза сразу двум людям. Один, точнее, одна из них подходит сама. — Ты как? Такое чувство, что всю ночь не спал, — бодро толкает локтем Лера. — Прости меня. — За что? — она изящно выгибает бровь. — За… крышу. — Олег чуть ли не впервые в жизни понимает, что такое испанский стыд. Для него необычно такое чувство. Валерия закатывает глаза и хлопает его по плечу. — Милый мой, если ты думаешь, что я из-за тебя буду страдать, то я не знаю, что сказать. Я знала, что ты идиот, но не до такой же степени. Волков продолжает смотреть на неё серьёзно, без тени шутки. — Всё нормально! Если ты продолжишь на меня так смотреть, я тебя покусаю. Да, всё действительно хорошо. Лера умеет скрывать эмоции, но Олег слишком хорошо знает её, чтобы спутать притворство с реальностью. Волков тоскливо косится в сторону Серёжи (в который раз?), и Лера коварно улыбается. — Ты ж моя гомосятина, — шёпотом смеётся она. Олег фыркает в ладонь. — Помочь свалить? — Справлюсь, Валер. — Да конечно. Вали давай, я прикрою. Так просто — почти без слов, всё понятно. Так легко улавливать то, что сейчас нужно — это ли не настоящая связь? Дружеская или романтическая — нет разницы. Экскурсоводка уводит за собой группу, и Серёжа почти успевает сорваться на крик, когда его хватают сзади и закрывают рот. Олег стаскивает с себя кофту, оставаясь в одной футболке, и завязывает Разумовскому рот. Потом спокойно и непосредственно, словно занимается этим каждый день, подхватывает брыкающегося Серёжу на руки и закидывает на плечо. Серёжа матерится сквозь зубы, но Олег не обращает на это никакого внимания. Он знает — Серёжа скоро успокоится, потому что понимает, что из железной хватки не выбраться. Так и происходит: вскоре, когда Олег останавливается у запасной лестницы, которую приметил ещё в самом начале, Серёжа покорно висит у него на плече. Он не брыкается, когда его выносят на улицу, когда Олег петляет по переулкам. Он ждёт терпеливо, потому что знает — другого выхода нет. Остаётся лишь продумывать, что говорить и как себя вести после. После всего. Наконец, Волков опускает его на землю и снимает импровизированный «кляп». Едва он делает это, как сразу же достаёт сигарету и нервно закуривает. Видно, что он нервничает — руки подрагивают, да и сигарета зажигается не сразу. Он приглушённо матерится и выжидающе смотрит некоторое время, пока Разумовский увлечённо изучает свои ботинки. И курит. Всегда курит, когда волнуется. Олег никогда не отличался терпением. — Что случилось? — внезапно спрашивает Олег требовательно, пришпиливая к стене хрупкую (кажется, так легко сломать) фигурку. — Всё хорошо, — упрямо выдыхает Серёжа в лицо Волкову. Он с закрытыми глазами чувствует, как его вжимают в холодную поверхность сильнее, этот холод так контрастирует с горячей ладонью, сжимающей его плечо. У Олега руки всегда были горячие. Ладони Серёжи выжигали внутренности холодом. Серёжа чувствует, как его отпускают, и открывает глаза. Олег затягивается сигаретой, и Серёжа не может не признать — он всё ещё любит искусство, а Олег для него лучше любой Венеры Милосской или Джаконды. Это отравляюще красиво — смотреть на пальцы, держащие слабо тлеющий окурок. Смотреть, как ветер уносит пепел, как он нежно треплет волосы цвета тёмного шоколада. Смотреть, как с губ срываются пары никотина. К р а с и в о. — Ты был там. На крыше, — голос будто вот-вот сорвётся на крик, — Я… кхм… прости меня. Серёжа старается не смотреть, но видит, как Олегу страшно. Как он нервно одёргивает кофту, как опускает взгляд, словно не он только что пытался этим самым взглядом дыру в Разумовском протереть. Но упоминание проклятого места выбивает воздух, как точный удар под дых. Из горла вырывается слабый вздох, и Серёжа молится, чтобы Олег этого не заметил, но он замечает. Он замечает всё. — Тебе больно? Да, больно. — Нет. Брюнет раздражённо выдыхает и бросает окурок. Глаза опасно темнеют. — Мы оба знаем, что это не совсем так. Что же ты делаешь? Ты сломал, растоптал, бросил, но продолжаешь вести себя так, будто тебя обидели. Хотя в то же время видно, как тебе стыдно. Олег, зачем ты такой противоречивый? Олег всё ещё буравит взглядом, а Сергей ощущает, как в нём поднимается такая волна злобы, что, кажется, если сейчас не выпустить её, она переполнит рассудок и разобьёт и без того уже разбитую жизнь. Серёжа не понимает себя. Не понимает своих чувств и не умеет контролировать то, чего не понимает. — Ублюдок, — Серёжа бьёт наотмашь, бьёт по лицу кулаком. Олег так же, как позапрошлой ночью, дёргается, а после разворачивается — медленно, тягуче, придерживая руку у разбитой губы. В его тёмных глазах снова поселяются те странные искорки. — Какие слова мы знаем. Ругаться нехорошо, — неожиданно для себя самого шёпотом выдаёт Олег. Удар. Серёжа бьёт его в живот, срывая сдавленный выдох. Олег жмурится от боли, но молчит, мужественно выпрямляясь. Как бы приглашая — давай, бей. Серёжа злится на Волкова, Серёже нужна разрядка. — Ударь ещё раз. Что ты предпочтёшь сделать? Лишить воздуха, снести голову, вонзить нож? Выбирай, Серёж. У тебя же есть маленький перочинный ножик, он острый, я знаю. Нужно либо чуть ниже и правее рёбер, либо по горлу. По горлу вернее. Серёжа сыплет ударами по лицу, бьёт в живот, толкает в грудь. Олег молча сдерживается, сплёвывая кровь с разбитой в кровь губы. И почему-то так странно улыбается рыжему. Разумовский поднимает руку, чтобы нанести финальный удар, когда его грубо толкают обратно, возвращая в реальность, где именно он слабая жертва, а не наоборот. Пальцы Олега скользят по шее, чуть надавливая, и Сергей снова чувствует себя мазохистом. Горячая ладонь убирает волосы, меж губ мелькает язык, слизывая кровь. — Успокоился? Серёжа кивает. Олег, однако, смотрит всё так же напряженно, но руку с шеи убирает. По плечу Серёжи пробегает толпа мурашек, когда его пальцы задевают и оглаживают открытые участки кожи на запястьях с такой странной нежностью. — Ты сможешь простить меня? Серёжа склоняет голову, пряча глаза за ширмой волос. Олег легко угадывает новую попытку спрятаться и поддевает его подбородок, заставляя выпрямиться. — Я же знаю, почему у тебя руки забинтованы. Знаю, почему избегаешь меня. Знаю, почему ты отводишь взгляд. Прости, — Олег ловит рукой кисти рук Серёжи и целует тыльные стороны ладоней, будто заживляя свежие раны. Он проводит губами по каждому сантиметру, и Серёжа отдал бы всё, чтобы стоять так вечность. — Я люблю тебя, идиот. Как ты мог хоть на секунду усомниться в этом? Разумовский молчит, слёзы текут из глаз. В последнее время он слишком много плачет. Олег проводит свободной рукой, которой не цепляется за руку Сергея, по его щеке, стирая солёные капельки. — А вот так не нужно. И прими к сведению, если ты ещё раз попытаешься сделать что-нибудь с собой, — он отстраняется и разматывает бинты, — То учти одну вещь. Белые полоски ткани падают на грязный асфальт. — Я ведь тоже умру с тобой. Теперь, наконец, всё понятно. Серёжа бросается на Олега, стискивая в руках его плечи, тыкаясь в колющую поверхность шерстяной кофты. Олег гладит его по спине, мягко, трепетно, потому что понимает — чинить музыкальный инструмент, чинить искусство нужно осторожно. Разумовский судорожно дрожит под успокаивающими поглаживаниями Волкова. Он несмело, даже испуганно целует его плечо и щёку. Олег вздрагивает, но всё равно путается пальцами в огненных волосах; сейчас кажется, что они огненные в прямом смысле слова. Первым целует Волков — осторожно, боясь задеть ещё не зажившие раны, придерживая рукой рыжий затылок. Отвечает Серёжа сначала как-то удивлённо-озадаченно, неловко, а потом с всё большей уверенностью, граничащей с наглостью. Олег целует жёстче, легонько прикусывает ему нижнюю губу за это, получая в ответ тихий смех. — Я тоже люблю тебя. Олег отходит и поправляет одежду — смущается, и Серёжа это видит, а Волков в себе это ненавидит. — По закону жанра сейчас должна случиться какая-нибудь дурацкая непредвиденность. Кхм. Да. — По закону мы сейчас должны быть на экскурсии, — мягко напоминает Серёжа, кладя руку на плечо Олега, залившегося румянцем. Волков ненавидит смущение, а Серёжа думает, что это чертовски мило. Олег утаскивает Разумовского вслед за собой, снова петляя по переулкам, однако теперь в обратном порядке. Рыжий спотыкается и пару раз почти падает, но каждый раз его вовремя подхватывают крепкие руки. К ужасу Серёжи, в Эрмитаже их группы уже нет. Влетит по полной программе. Серёжа хватается за голову и лепечет что-то про наказание, про то, что их выгонят, и ещё что-то очень оптимистичное. Олег слушает молча, но надолго его, опять же, не хватает. — А мне всё равно. Я получил то, чего давно хотел, и мне плевать, что за это со мной сделают. Серёжа недоверчиво поворачивает к нему голову на ходу. — Что ты получил? — Тебя. Теперь уже Разумовский весь заливается краской. До детдома пешим ходом они доходят уже к вечеру. Серёжа закрывает лицо руками, потому что ему страшно. Непонятно, от чего. Просто очень, просто удушающе страшно. Олег быстро, но успокаивающе целует его в лоб, прежде чем переступить порог. В рекреации первое, на что натыкается взгляд — милиция. Серёжа цепляется рукой за рукав Олега и весь сжимается, стараясь казаться незаметнее. Олег же, напротив, расправляет плечи и делает шаг вперёд. — Ой, — всплескивает руками вахтёрша, — пришли. Виктор Иваныч, пришли. Виктор, бывший замдиректора после пожара, а теперь директор, оборачивается, и кажется, что он вот-вот превратится в огнедышащего дракона. — Пропажа нашлась сама собой, я так понял? — мрачно говорит один из милиционеров. — Да. Извините за беспокойство. — Обращайтесь. Пошли, Сань, закончили… Он цепляет второго милиционера, того, что помладше, и тащит за собой к выходу. Виктор Иванович поворачивается спиной и выдыхает. Вдох-выдох. — Вечер добрый. Дойдём до моего кабинета, дорогие мои мальчики? Парни синхронно кивают и следуют за Виктором. Дорога до кабинета ощущается, как путь до личной Голгофы. Дверь хлопает за их спинами, отрезая путь к свободе. — Что скажете? — мужчина садится в кресло и сцепляет руки в замок. — Смотря что спросите, Виктор Иваныч, — отзывается Олег, держа Серёжу за руку под столом. — Что спрошу, угу, — Витёк, как его называют воспитанники, явно сдерживается, чтобы не сорваться на крик и матерную ругань, — Куда вы пропали сегодня на весь день прямо с экскурсии? Этот вопрос подойдёт, Олег? — Вполне, — парень даже бровью не ведёт, — У нас были некоторые разногласия, которые нужно было уладить. — Простите, мы не нарочно… просто надо было… разобраться, — неуверенно добавляет Серёжа. Виктор Иванович снимает очки и устало потирает переносицу. — Если бы вы знали, насколько мы все сегодня поседели. Я, Лизавета, тётя Зина (так звали вахтёршу), даже Лера. Надеюсь, важность ваших дел оправдает весь этот цирк? — Вполне, — подумав, отвечает Олег. — Определённо, — соглашается Серёжа. — Может быть, поведаете, что же это было такое? Настолько важное? — Виктор Иванович, извините, но это личное, — резко отрезает Олег. — Неужели? Очень интересно. Мы все морги прошерстили. Все места, где вы ведомым или неведомым образом могли оказаться. И на это я получаю нечто вроде «не ваше дело»? — При всём уважении, Виктор Иваныч, я не могу вам этого сказать, — ровно говорит Олег. — Я звоню в милицию? — жёстко обрывает его директор. — Нет! — напуганно останавливает его Серёжа, — Не надо, мы просто... мы… поссорились, нужно было разобраться, случилось недоразумение… — Из-за какой-то вашей ссоры я лично поставил на уши полгорода! — Виктор Иванович немного повышает голос, — У вас совесть есть?! — Да чёрт бы вас побрал, — негромко, почти шёпотом выдыхает Волков, поворачиваясь к Серёже, и целует его обкусанные губы. Серёжа пытается противиться, но брюнет чуть сжимает его руку, как бы убеждая, что всё идет по плану. Разумовский судорожно цепляется за него, как за спасательный канат. Олег отстраняется и с наглой улыбкой поворачивается к белому, как полотно, директору. — Подойдёт в качестве объяснения? Виктор Иванович смотрит в одну точку, как громом поражённый. — Вон... — произносит он почти беззвучно. Олег усмехается и послушно отодвигает стул с отвратительным скрипом. Серёжа следует его примеру. Волков уже надавливает на ручку двери, когда его догоняет голос Витька: — Постойте. Парни послушно стоят на месте. — Я подозревал. Но вам стоит быть осторожнее. Есть люди, которые отреагируют куда менее спокойно, чем я. И наказание вам всё равно придётся понести, я надеюсь, вы понимаете. — Конечно. — Спасибо, Виктор Иваныч, — успокоенно говорит Серёжа. Виктор Иванович пытается выдавить некое подобие улыбки, но получается что-то вроде гримасы, когда марионетку дергают за верёвочки. Разумовский, до жути перепуганный, вдруг чувствует, как его до краёв переполняет безумная эйфория после долгого нервного напряжения. Он, наконец, отпускает себя. — Нам теперь минимум месяца три полы драить и Витьку оплачивать психиатра, — хохочет Серёжа, когда они отходят на достаточное расстояние от кабинета. Олег негромко усмехается. — Не то слово. Скорее всего, ещё и наваляют, как трёхлеткам, по заду. Он хотел сказать ещё что-нибудь жутко ванильное и такое сладкое, что даже приторное, но повернулся к Серёже и ограничился аккуратным поцелуем в лоб, снова зажигая румянец на щеках юноши.

В кабинете у директора Я целую всем назло тебя, Разом все учителя кричат, Завтра нас, наверное, исключат…

Алёна Швец