Уведомление

      В прохладном полумраке кинозала, пахнущем попкорном и грядущими приключениями, Билл Сайфер отвлекся от трейлера. Его взгляд упал на Мэйсона. Тот, прижав к груди ведерко, смотрел на экран с беззащитным восхищением, застыв с полуоткрытым ртом, и в его глазах отражались инопланетные корабли и далекие галактики. Билл не удержался. Он достал телефон, быстренько сфотографировал профиль кудряшки на фоне светящегося экрана и, пряча улыбку, открыл Instagram.       Его страница была его личным дневником для «своих» — легким, живым, наполненным теплым абсурдом будней и, конечно, Мэйсоном. Его кудряшкой. — Чем занят? — не отрываясь от экрана, пробурчал Мэйсон. — Ничем, Сосенка, смотрю, не отменят ли завтра дождь, — солгал Билл, уже набирая подпись. Вывел свою кудряшку погулять. Выманил на фантастику. #Сосенка #тихоесвидание       Он отправил пост в мир и отключил звук. Он не знал, что в этот самый момент Хлоя, листая ленту за скучным совещанием, увидела его. Сообщение было как удар током. Идиллическая картинка, их двое, их общий смех, в который ее не звали — все это вызвало в ней острое, жгучее чувство, которое она сама бы назвала заботой, а любой сторонний наблюдатель — завистью. Ее губы растянулись в узкую, безрадостную улыбку. Палец тут же переключился в мессенджер.

***

— Ну как? — Билл, выходя из кинозала на залитую неоновым светом улицу, обнял Мэйсона за плечи. Вечерний город гудел вокруг, но они были в своем пузыре. — Понравилось? — Еще бы! — глаза Пайнса все еще сияли, отражая огни рекламных вывесок. — А тот момент, когда главный герой пожертвовал собой, чтобы...       Навязчивый звонок телефона прервал его. Мэйсон достал аппарат, и его лицо осветилось удивленной, немного смущенной улыбкой. —О, Хлоя пишет! — воскликнул он. — Говорит, видела твой пост. Угадала, где мы. Предлагает присоединиться, мы же как раз на фудкорте будем.       Лицо Сайфера, только что расслабленное и счастливое, на мгновение стало каменным. Он почувствовал, как по его спине пробежали холодные мурашки. — Нет, — коротко и твердо бросил он. — Это наше свидание. Только наше. Никаких гостей.       Пайнс посмотрел на него с искренним, почти детским недоумением. Он не видел подвоха, не чувствовал подтекста — лишь радость от того, что его лучшая подруга хочет разделить с ними приятный вечер. — Билл, да что такого? — его брови сдвинулись. — Она же моя подруга. Мы просто посидим, поболтаем. Она просто хочет быть частью нашей жизни. Не будь букой.       Билл видел эти широко открытые, доверчивые глаза и почувствовал, как его воля тает. Он не хотел быть «букой», тираном, портящим всем настроение. Он вздохнул, сдаваясь, но в груди защемило тревогой. — Ладно, — уступил он, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую Мэйсон, увы, не уловил. — Но только ненадолго. Полчаса, не больше.

***

      Она примчалась через двадцать минут, словно сошла со страниц глянцевого журнала, ворвавшись в их вечер струей томного, сладковатого аромата, где угадывались миндаль, вишня и что-то теплое, почти бальзамическое — дорогие духи, которые говорили о деньгах громче любых слов. Хлоя была высокой блондинкой с идеально уложенными волнами волосами, падавшими на плечи мягкими, будто нарочито небрежными прядями. Ее пальто бежевого оттенка сидело безупречно, а сапоги-ботфорты на каблуке, казалось, отбивали такт, не терпящий возражений. Все в ней, от идеального маникюра до сумки известного бренда, небрежно брошенной на свободный стул, кричало о безупречном вкусе и легкой, невысказанной снисходительности ко всему, что ее окружало. — Мальчики, как я рада вас видеть! — ее объятие для Мэйсона было театральным и непродолжительным, а взгляд, брошенный Биллу, — быстрым, оценивающим, сканирующим. Она видела их двоих, но разговор вела только с одним.       Она устроилась напротив, отодвинув стакан Мэйсона с колой, будто расчищая пространство для маневра, и положила свою сумочку на свободный стул. — Билл, ты же в «Венеции» работаешь? — начала она, обращаясь исключительно к нему, положив изящные руки на стол. — Это же так круто! Должно быть, ты каждый день видишь столько интересных людей. Каково это — быть душой такого места? Я бы, наверное, с ума сошла от такой ответственности.       Она говорила громко, смеялась заразительно и смотрела только на него. Мэйсон сначала улыбался, радуясь, что двое самых важных людей в его жизни, кажется, нашли общий язык. Он попытался вставить слово, поддержать разговор, но Хлоя мастерски перехватывала инициативу, задавая Биллу новый вопрос, переводя все в шутку, обращенную к нему.       Постепенно улыбка сошла с его лица. Он отхлебнул из своего стакана и отодвинул тарелку с недоеденным чизкейком. Сначала он просто слушал, глядя на них то на одну, то на другого. Потом его взгляд застыл где-то в пространстве между ними. А потом Билл заметил это.       Пайнс уставился в свою тарелку. Его вилка, забытая и бесполезная, методично, с почти хирургической точностью, дробила недоеденный десерт на мелкие, влажные, неаппетитные крошки. Он не ел. Он уничтожал. В его позе, в опущенных плечах, в склоненной шее читалась знакомая Биллу затравленная покорность, та самая, что появлялась у него в моменты сильного стресса или смущения. Он «уходил» — не физически, а в себя, в тот тихий внутренний мирок, куда не было доступа даже ему, и уж тем более не было его увязшей в гламуре подруге. Он был так явно несчастен, так прозрачно одинок в этой компании из трех человек, что у Билла внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.       Он больше не мог это терпеть. Его собственное раздражение на Хлою, которое он до сих пор сдерживал, уступило место острой тревоге за Мэйсона. — Мэйс, — мягко, но настойчиво перебил он очередную тираду Хлои, — а помнишь тот эпизод с гипердвигателем? Ты так верно угадал, что будет дальше. Я был в шоке.       Мэйсон вздрогнул и поднял на него глаза, словно вернувшись из далекого и не очень приятного путешествия. В его карих глазах мелькнула узнаваемая искорка — интерес, вовлеченность. — Да... — он неуверенно улыбнулся. — Это же была классическая отсылка к...       Но Хлоя, не моргнув и глазом, снова вклинилась, на этот раз положив руку на рукав Билла в подчеркнуто фамильярном жесте. — О, да! Это было так неожиданно! Но знаешь, Билл, это напомнило мне один фильм конца девяностых, там был похожий трюк с пространством... — и она вновь повела монолог в удобное для себя русло, начисто игнорируя попытку Билла вернуть Мэйсона в разговор.       Сайфер вежливо, но твердо убрал руку под предлогом, что нужно взять салфетку. Он посмотрел на Мэйсона. Тот снова опустил глаза в свою тарелку, в груду крошек, которая когда-то была десертом. Его плечи снова ссутулились. Спасательная операция провалилась. Вечер был безнадежно испорчен, и Билл чувствовал это каждой клеткой своего тела.

***

      Дверь их квартиры закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая внешний мир и оставляя снаружи навязчивый образ Хлои. Тишина, наступившая после ее ухода, была тяжелой, густой, ее можно было резать ножом. — Ну вот, — Билл с силой снял куртку и швырнул ее на спинку стула. В его голосе звенело подавленное, копившееся весь вечер раздражение. — Все. С меня хватит. Это был первый и последний раз, когда наше свидание превращается в цирк с третьим лишним. Больше никаких друзей. Никаких подруг. Только мы. Ты понял?       Мэйсон, стоявший у окна и смотревший на угасающий вечерний город, резко обернулся. В его глазах, обычно таких спокойных и ясных, вспыхнули обида и горечь, которые он терпеливо копил весь вечер. — А ты сам-то хорош! — выдохнул он, и его голос дрогнул. — А помнишь, как мы гуляли в прошлом месяце в парке, и ты встретил того своего знакомого, Тома? Вы там обнимались, хлопали друг друга по спинам, болтали десять минут о чем-то своем, а я стоял как неприкаянный, в двух шагах, и не знал куда себя деть! Я не знал, присоединиться ли, отойти ли... Я чувствовал себя пустым местом! Тебе понятны мои чувства сейчас? Сегодня я чувствовал себя точно так же!       Билл застыл, застигнутый врасплох этим внезапным, точным ударом. Он вспомнил тот день. Да, он тогда на радостях обнял старого приятеля, заговорился о работе, об общих знакомых... И да, Пайнс стоял в стороне, руки в карманах, смотрел куда-то в сторону. Билл тогда это заметил, но не придал значения, списав на обычную застенчивость парня. — Это... это совсем другое! — попытался он оправдаться, но голос его дрогнул, выдавая неуверенность. — Мы просто случайно встретились! Это было спонтанно! Я не планировал... — А сегодня мы просто «посидели»! — парировал Мэйсон, и его голос впервые за вечер звучал твердо и громко. — Она сама напросилась, да! Но ты же согласился! В чем разница, Билл? В чем разница?! В том, что твой друг — это нормально, а моя подруга — нет?       Сайфер не нашел что ответить. Он стоял, опустив голову, и чувствовал, как гнев сменяется стыдом. Разницы, по сути, не было. Он видел лишь то, что било по нему самому, и был слеп к тому, что причинял боль сам. Он требовал исключительности, но не всегда готов был давать ее взамен.       Он сделал шаг вперед, потом еще один. Подошел и молча обнял Мэйсона, прижавшись лбом к его виску. Тот сначала напрягся, но через секунду обмяк в его объятиях. — Прости, — прошептал Билл, и в его голосе слышалась вся усталость мира. — Ты прав. Я был неправ. И тогда, и сегодня. — И ты тоже прости, — тихо отозвался Пайнс, его руки обвили талию Билла, цепко, будто он боялся, что его снова оставят одного. — Я не хотел, чтобы все так вышло.       Они стояли так несколько минут, в тишине разрушенного вечера, слушая, как затихает их собственное дыхание и бьются сердца — уже в одном ритме, успокаивая друг друга. — Значит так, — наконец сказал Билл, не отпуская его. — Новое железное правило. Наши свидания — это только мы. Без друзей, без знакомых, без случайных встречных. Только мы двое. — Только мы двое, — согласился Мэйсон, его голос был глухим от усталости, но твердым.       Они заключили договор. Скрепили его объятием. Но в этом объятии, которое должно было быть утешительным и укрепляющим, чувствовалась не радость примирения, а тяжесть. Они не стали ближе, оградив себя от внешней угрозы. Они просто построили стену, за которой надеялись спрятаться. И первый, самый тяжелый камень в ее основание лег сегодня. Они еще не знали, что стены имеют свойство не только защищать, но и заточать.