В гостях у скорпиона

Земо выглядит паршиво — землисто-бледный, с темными кругами под покрасневшими от гари глазами. Над бровью у него рваный порез, все ещё сочащийся кровью, и когда Земо вытирает ее раздражённым движением, Рамлоу замечает, что рука у него подрагивает. — Слушай, а ты нас не угробишь? — Я водил машину после трёх стаканов водки, взрыва противопехотной мины в непосредственной близости и с литром крови в плевральной полости. Не волнуйся. — Понторез, — Земо хмурится. Похоже, Рамлоу-таки удалось выйти за пределы его словарного запаса. — Это оскорбление? — Комплимент. Искренний. — Смотрю, как ты ухмыляешься, и сомневаюсь. Искренне. — Смотри на дорогу лучше, а? Удивительно, но Земо в самом деле замолкает, переводит взгляд на дождливую муть за окном. Уличное освещение в Нови Граде такое же убогое, как и все остальное, — болезненно-желтые фонари, горящие через один. Тусклый свет выхватывает профиль Земо — сейчас, когда ничего вокруг не горит и не взрывается, он кажется совсем молодым и умиротворенным, резкая линия челюсти смягчается, губы больше не сжимаются в упрямую нить. Они выезжают на центральную, судя по более приличному освещению и относительно ровной дороге, улицу, машина чуть ускоряет ход, но тут же влетает в какую-то колдобину и опасно виляет. Манёвр отдаётся болью в ушибленных рёбрах, Рамлоу чертыхается. — Прошу прощения, — с тенью смущения говорит Земо. — Асфальт растаял. Дом стоит на холме — приземистый и вытянутый, пять подъездов, пять этажей. Во дворе в грязи по самую подвеску стоят несколько машин, по сравнению с которыми даже убитый служебный внедорожник Земо смотрится как «Порше». В подъезде холодно, как на улице, и воняет скверным куревом. Света, разумеется, нет. Земо зажигает фонарик на мобильном, и они идут по лестнице с выщербленными ступеньками на третий этаж. Квартира, на удивление, выглядит пристойно, почти уютно, хоть и теснота в ней страшная — в коридоре двоим не разойтись. Прежде всего, в ней тепло. На памяти Рамлоу, это первое тёплое помещение в Заковии, в котором ничего не взорвалось пару минут назад. И свет с первой попытки загорается. Чудеса цивилизации. — А теперь — главная интрига вечера… — Земо проходит в ванную, с опаской открывает кран. — Вода есть. В раковину с утробным чавканьем льётся коричневая жижа. — Точнее, сейчас будет. Пока Рамлоу пытается отыскать приличные слова, жижа желтеет, а потом и вовсе становится почти прозрачной. — Какое счастье, — чересчур язвительно говорит Рамлоу. Ему, в конце концов, доводилось мыться и в более экзотических местах — например, в притоке Ганга, куда они с Роллинсом за десять минут до того сбросили два трупа. — После тебя, — Земо оставляет на унитазе полотенце и выходит. Горячая вода расслабляет ноющие мышцы, мыло с тонким претенциозным ароматом, неуместным в обшарпанной ванной, смывает въевшиеся запахи гари и пота. Полотенце оказывается пушистым и мягким, как в дорогом отеле, и Рамлоу усмехается себе под нос — вот они где, баронские замашки. В сортире. Рамлоу переодевается в чистое, запихивает перепачканные в пыли и крови шмотки в вещмешок, туда же убирает ножи, а пистолет вытаскивает из кобуры и запихивает за пояс сменных штанов, расправляя поверх футболку. Без оружия он чувствует себя голым, а открыто носить обвес с кобурой в гостях, наверное, некультурно. Когда Рамлоу выходит из ванной, Земо сидит на диване в гостиной и говорит по телефону на безупречном немецком. Голос у него глухой и усталый, из беглой речи Рамлоу выхватывает лишь несколько фраз: «мне жаль», «послезавтра», снова «мне жаль» и болезненно-раздражённое «доброй ночи, Хайке». На щеках у него вспыхивает нездоровый румянец, он с силой трёт лицо ладонью, и глубокий порез над правой бровью вновь начинает кровоточить. Неприятную тишину хочется развеять.  — У тебя немецкий как родной, — неловко замечает Рамлоу. — Впечатляет. — Я учился в Мюнхене. А мою супругу раздражают восточноевропейские языки, — и ты, Гельмут Земо, со своей работой и ночёвками в многоквартирном клоповнике вместо родного поместья ее тоже, видимо, раздражаешь. Крупная алая капля крови соскальзывает по щеке, Земо стирает ее тыльной стороной ладони и хмурится недоуменно. — Прошу меня извинить. Проходи на кухню, там теплее, — командир карательного отряда любит пушистые полотенца, ароматное мыло и не терпит холод. Прелестная вырисовывается картина. Интересно, кто-нибудь из амбалов в фиолетовых масках в курсе? — Ты как, нормально? — Рамлоу не может оторвать взгляда от струйки крови на бледном виске. Земо выпрямляется, вскидывает подбородок, как на построении, смотрит почти с вызовом. — Вполне. Спасибо. И уходит в ванную. На взгляд Рамлоу, чересчур поспешно. Хорошо хоть в дверной проем вписывается с первой попытки. Рамлоу остаётся в гостиной — после душа ему и здесь тепло, почти жарко. Проходит вдоль стеллажей с книгами, рассматривает корешки. Почти все книги на уровне глаз — на немецком, одна заумнее другой: механика, электротехника, баллистика… В самом деле, библиотека учителя физики. Рамлоу берет с полки иллюстрированный атлас оружия, жутко тяжелый, явно подарочный и ни разу не открытый. Листает, рассматривает винтовки с обитыми золотом прикладами, продирается сквозь полузабытый за отсутствием практики немецкий. — Коллекционируешь оружие? — Рамлоу вздрагивает, с грохотом роняет атлас и чертыхается. Земо бесшумен, как таракан. — Из оружия стрелять надо. И своевременно сдавать в утиль, — раздраженно откликается Рамлоу, ставя атлас на полку. — На кой черт дома металлолом хранить? — Практичная вы нация, — дипломатично замечает Земо. — Пойдём все-таки на кухню, — поводит плечами зябко. Мерзляк. Кухня в самом деле очень тёплая, тесная, с потрепанной жизнью тёмной мебелью и газовой плитой. Люстра со старомодным тканевым абажуром светит на удивление ярко. Земо вытряхивает на сковородку пачку колбасок и ставит на стол миску капусты с резким уксусным запахом — видимо, национальное блюдо. Рамлоу пялится на него беззастенчиво. Без оружия и камуфляжа он кажется лет на пять моложе, но ни капли не безобиднее — под чёрным свитером с высоким горлом четко очерчиваются хорошо развитые мышцы. На правом предплечье под рукав уходит полоска шрама, неровного и грубого, будто шили второпях и неумело. Рамлоу тоже мог парочкой таких похвастаться. Первый раз его штопал Роллинс, второй — справился сам. — Слушай, а почему ты здесь живёшь? — тишина почему-то раздражает. — Неужели поприличнее ничего не нашлось? У тебя же денег, наверное, жопой жрать можно. — Удобно, — пожимает плечами Земо. — Рядом с базой. Дом на возвышенности, одна дорога, хорошо просматривается. Раньше здесь был парк, но выгорел. Соседей мало, если кто-то новый появится, сразу замечу. Да и это не дом, так, иногда переночевать. А что до денег… Я сделал одно долгосрочное вложение, которое вряд ли принесёт доход при моей жизни. Даже если я вдруг доживу… ну, скажем, до возраста вашего Фьюри. Отец был в ярости, — улыбка у него почти мальчишеская, как у подростка, сумевшего провести строгого папашу. — Что за вложения? Стриптиз-клуб? — девочки бы в таком климате к шесту примёрзли. — Доля в наркокартеле? Земо очень старательно и очень фальшиво имитирует смешок. Рамлоу усилием воли затыкается. — Государственные облигации. Заковия строит ГЭС, — Рамлоу удерживается от грубого «чо?», но вопрос явно написан у него на лице, и Земо поясняет, как слабоумному, — гидроэлектростанцию. На Дунае. Совместный проект с Венгрией и Словакией, и если все пойдёт по плану, нам будет принадлежать треть мощности. Понимаешь, сейчас мы торгуемся с Германией за каждый киловатт и кубометр, а когда они откажутся от атомных станций, нам конец, новые цены уже не потянем. Наши друзья в ЩИТе порой выбивают скидку на полгода или около того, если «ЭХО Скорпион» окажется полезным определенным людям в определённых ситуациях. Но это… порочная практика. — То есть из вас сделали мальчиков по вызову, и платят за это дешевым газом? — Земо морщится, как от боли, и Рамлоу чувствует себя последней скотиной. Он тоже тот ещё мальчик по вызову, но по крайней мере у него есть доход в твёрдой валюте. Его доход, личный, который он мог бы даже откладывать, если бы верил, что проживет ещё лет десять. Предложи ему кто-нибудь купить на все деньги облигаций, чтоб Штаты смогли какой-нибудь очередной хэликэрриер построить, он бы пальцем у виска покрутил и в задницу послал для верности. А майор Гельмут Земо решил построить ГЭС. На Дунае. — По-моему, это пиздец. — Да. Поэтому я рад, что ты решил оставить меня в живых. Я ещё нужен, — спокойный внимательный взгляд, мягкий голос. Слова, с трудом складывающиеся в осмысленную фразу, — как удар поддых. Рамлоу хватает ртом воздух, вцепляется в край стола до боли. — Не отрицай. Когда мы были в серверной, ты вытаскивал нож. В стекле отражалось. Во рту кисло и сухо, язык кажется неповоротливым, как беременная гусеница. Все. Приехали. — Так почему ты не убил меня, командир Рамлоу? — Не смог, — Земо чуть приподнимает бровь, в глазах, пугающе бесстрастных, мелькает любопытство. — А чья была идея? — Не идея. Приказ, — на душе погано, словно грязь, которой он с энтузиазмом обмазывался последние годы, вдруг стала осязаемой, удушливо реальной. — Александра Пирса. Земо садится напротив, откидывается на спинку стула, лицо искажается недоброй усмешкой, не касающейся глаз. Он удивлён и, кажется, самую малость испуган, но черта с два позволит кому-то об этом узнать. — Сочту за комплимент. Не ожидал заинтересовать личность такого масштаба, — Земо поправляет волосы быстрым нервным жестом, и резко, шумно придвигает стул к столу. Рамлоу отшатывается инстинктивно, хватается за бедро, но оружия не находит. Руки безжизненно повисают вдоль тела. — Так ты из ГИДРЫ, командир Рамлоу. Как тогда объяснить… — Я не из ГИДРЫ. Я… Я вне игры, — он впервые говорит это вслух, и понимает, что назад дороги нет. — Давно ли? Бросает взгляд на настенные часы в круглом красном циферблате. — Семь часов, — губы кривятся в непроизвольной, неуместной ухмылке, в горле вибрирует истерический смех. Земо качает головой, глухо и невесело усмехается. — Катастрофа, — встаёт, открывает настенный шкаф, достаёт бутылку виски и два бокала. Наливает на два пальца больше, чем стоило бы, учитывая, что они полтора суток не спали и не жрали толком. — Ты — катастрофа. Что делать будем? — Будем? — фыркает Рамлоу. — Ты здесь при чем? — Скажем так, я признателен тебе за твой… непростой выбор. А ещё мне не хотелось бы в ближайшее время встретить на пороге того, кто тебя сменит. Коль скоро ты не в ГИДРЕ, с кем ты? Чуть не вырывается: «С тобой». Ограничивается нейтральным: — Против всех. — Без шансов. — Знаю! Сука! — встаёт тоже, стул отлетает назад — ковёр глушит удар, и этот кастрированный стук бесит ещё больше; хочется что-то разломать, с грохотом, с треском, разбить это душное молчание, из которого не выловить ни решений, ни ответов. — У меня десять человек, десять, ты понимаешь? Я четверых за год этими руками в землю зарыл! Я соскочу, им всем крышка! Ты понимаешь? — Я понимаю, — а он и вправду понимает, он своих Скорпионов как родных детей одевает, обувает и вооружает, и с базы этой сраной они тоже без потерь вышли, вышколенные. На плечо ложится ладонь — тяжёлая, холодная даже через ткань футболки. Вздрогнув всем телом, стремительным рефлекторным движением Рамлоу перехватывает запястье, ныряет под вытянутую руку и пытается заломить ее за спину, но Земо быстрый и гибкий как угорь, он выворачивается, отшатывается назад, налетает на стол. Не растерявшись, ощупью находит столовый нож. Задохнувшись, Рамлоу вскидывает руки. — Стой! Гельмут… — морщится, как же неуместно и невовремя вырвалось. — Пиздец. Извини, — берет со столешницы бокал с виски, выпивает залпом, как водяру. Горло обжигает, в груди становится жарко и колко, густая краска приливает к щекам. Земо тяжело дышит, плечи под чёрным свитером медленно расслабляются, нож с негромким звоном соскальзывает на стол.  — Все в порядке, — тянется за виски, принимает бокал от Рамлоу с благодарным кивком, касается на чертовски долгое мгновение ледяными пальцами. — Все в порядке. Я тоже хорош. Нашёл время руки распускать… — Хорош… — эхом откликается Рамлоу, впиваясь взглядом в светло-карие, по-кошачьи тёплые в желтом свете глаза, в рваный порез над бровью, полускрытый падающей на лоб прядью волос, в тонкие губы, слабо улыбнувшиеся вдруг неведомо чему. Он отставляет бокал, медленно протягивает руку, желая коснуться, ухватиться за кого-то живого и сильного хотя бы на миг; Земо подбирается мгновенно, следит из-под ресниц, сжатый, как пружина, но подпускает. Грубая шерсть свитера колет пальцы, от сильного, подвижного тела под ним исходит жар. Земо привлекает его к себе неожиданно властно, жадно и требовательно впиваясь поцелуем в губы. Сильная ладонь ложится Рамлоу на поясницу, безошибочно нашаривая пистолет за поясом брюк. Сдаваясь на милость победителя, Рамлоу даже не сопротивляется, когда холодные пальцы ловко вытаскивают оружие, бросают его на пол, а потом скользят вверх по пояснице, по горячей коже и старым шрамам. В конце концов, он все равно уже пропал.