В гостях у скорпиона

Рамлоу обмякает в сильных и требовательных руках, позволяет целовать себя яростно и жадно, но когда столешница больно врезается в поясницу, вздрагивает и контратакует — делает маленький шаг вперёд, ладонью скользит по нежной шее и острому позвонку, пропускает сквозь пальцы волосы и вдруг сжимает их, заставляя Гельмута вскинуть подбородок. В его собственную шею тут же впивается сильная ладонь, дыхание перехватывает и голову вдруг ведёт, как от дурмана. Они отстраняются друг от друга, и Рамлоу видит в карих глазах тёмное и злое желание. — Пойдём, — Земо приказывает, не приглашает, и жесткие пальцы смыкаются над локтем. Хочется вырваться, но Гельмут сам разжимает хватку, и Рамлоу отчего-то чувствует себя проигравшим этот раунд. В спальне темнота, хоть глаз выколи, и от окна веет холодом по разгоряченной коже. Рамлоу нервно поводит плечами. Незнакомые тёмные помещения, в которые его притаскивали слабо знакомые мужики с военной подготовкой, в его жизни редко скрывали что-то хорошее. Гельмут, кажется, чувствует это — его рука вновь касается руки Рамлоу, но на этот раз не сжимает плечо, а мягко скользит по запястью. Рамлоу перехватывает ее, разворачивает Гельмута к себе — тот поддаётся пьяняще легко — привлекает ближе, властно шарит руками по жаркому телу под свитером, вновь целует отчаянно, и на языке вдруг чувствуется металлический вкус. Гельмут отдёргивается, мягкая прядь по щеке задевает, шепчет что-то злое на своём рокочущем языке, смотрит пристально. Глаза уже привыкли к темноте, но краски все равно резки и мрачны — белое лицо, тёмные провалы глаз, тёмные губы с совсем чёрным пятном справа. — Пойдём, — Рамлоу наступает, Гельмут делает маленький, но все равно отчётливо покорный шаг назад, к постели, пытается снять свитер, но Рамлоу обрывает движение и стягивает его сам, запутавшись и чуть не придушив. Одежда летит на пол серой бесформенной кучей, липкий холод пола ощущается острее и злее. Рамлоу делает второй шаг, быстрее и напористей, но Гельмут вдруг выворачивается из его объятий, комната переворачивается, и он падает спиной в мягкую мглу. От удара дыхание прерывается, кровь злостью вскипает. — Твою мать! Ты… — Я? — Земо оказывается сверху, тяжёлый и жаркий, от него пахнет пряно и пьяно, мышцы перекатываются под мягкой кожей. С упорством, достойным лучшего применения, он проталкивает колено между ног Рамлоу, побеждая, торжествуя. Рамлоу привык брать и довлеть, но остатками пылающих мозгов он понимает, что взять верх над Земо он сможет, только если будет с ним по-настоящему, по-животному жесток. Они смотрят друг на друга азартно, дышат прерывисто, как на спарринге. Рамлоу, криво усмехаясь, разводит ноги, жестким движением притягивает Гельмута к себе, коленями стискивает чуть сильнее, чем нужно. — Не бойся, — шепчет Гельмут на ухо, горьковатое дыхание обжигает кожу, обрываясь быстрым поцелуем в висок. — Это ты себя успокаиваешь? — Рамлоу обхватывает наливающийся кровью член, массирует цепкими пальцами, игриво скользит вокруг головки, и внутренне ликует, слыша хриплый гортанный стон. Он направляет Гельмута в себя — тот осторожен и до отвращения неспешен. Рамлоу сжимает его бёдра, привлекает ещё ближе, и позвоночник прошибает остро-сладкая боль растянутых мышц. Гельмут рвано вдыхает, приподнимается и оседает вновь, но Рамлоу подаётся ему навстречу, вынуждая двигаться быстрее и отрывистей; лицо Гельмута искажается, он цепляет зубами раненую губу, но кажется, не чувствует этого сам. Рамлоу тянется к нему, одержимый желанием впиться в полуоткрытые окровавленные губы, но падает назад со стоном, пригвожденный к постели жестким движением бёдер. Его тело разрывается от жара и напряжения, и единственное, что удерживает его здесь, целым и живым — ловкие легкие руки, ласкающие там, где особенно тяжело и томно. — Сука… — Рамлоу всхлипывает сквозь зубы и изливается в податливую ладонь, и тут же чувствует липкий жар, растекающийся по бёдрам. Поднимает глаза. Гельмут развязно, шлюховато прекрасен — зажмуренные в экстазе глаза, блестящий от пота лоб и пылающие впалые щеки. Он глубоко вздыхает и вдруг стекает прямо на Рамлоу, бескостный и тяжелый, как труп. Рамлоу хмыкает и аккуратно двигается в сторону, скрывая довольную улыбку. — Отползай, отползай. Ты под центнер весишь, — Гельмут все равно наваливается на него плечом, по-хозяйски устраивает руку на груди. Рамлоу кончиками пальцев очерчивает бугристый длинный шрам на предплечье, бережно следует за ним от запястья до нежной кожи на сгибе локтя. Гельмут моргает, кладёт подбородок на руку Рамлоу. — Тебе хорошо? — тело приятно ноет, по нему разливается тёплая легкость, как после молодого домашнего вина, и от живого жара рядом спокойно и уютно. — Пиздец как хорошо… — Гельмут хмурится, и Рамлоу давится смешком — очередные трудности перевода. — Все отлично. Sehr gut*. С тобой приятно иметь дело. Гельмут улыбается с облегчением, вновь опускает голову, дышит ровнее. Рамлоу ласково скользит пальцами по растрёпанным русым волосам на затылке и некстати вспоминает, как смотрел на этот затылок семь часов назад и вполне серьезно планировал пустить в него пулю. К черту. Трясёт головой, целует влажный и тёплый висок, накрывает ладонью перечеркнутую шрамом руку. Рамлоу просыпается, когда кромешный мрак за окном сменяется бело-серой мутью. Гельмут рядом, мягко касается теплым бедром, но уже не спит — подтянув одеяло до груди, полусидит, опираясь на спинку кровати, смотрит хмуро и сосредоточенно в планшет. Заметив, что Рамлоу проснулся, быстро блокирует экран, поворачивается с отвратительно бодрой улыбкой. Смотрит в глаза. — Ты спал вообще? — Доброе утро. Да. Если тебе интересно, сейчас почти полдень. — Неинтересно, — бурчит Рамлоу, забирается рукой под плотный свитер. — Брок, — от того, как Земо — Гельмут? — произносит его имя, протягивая раскатистую жесткую «р», в груди что-то переворачивается, — если ты хочешь связаться с господином Фьюри, можешь взять телефон со стола на кухне. Он чистый. Номер местный. Рамлоу столбенеет. Переход от расслабленной теплой ночи к реальности, в которой на них уже наведен оптический прицел, оказывается стремительным и жестоким. Правда ведь в том, что он понятия не имеет, куда теперь им двигаться, как скрываться и от кого защищаться. Он уже не в Г.И.Д.Р.Е. И еще далеко, далеко не в Щ.И.Т.е. Впервые за свою сознательную жизнь Брок Рамлоу оказался прямо посередине блядского нигде. — Мать твою, Гельмут, ты вот вообще не давишь. С чего ты взял, что я хочу исповедоваться Фьюри? Я ничего ещё не решил. — Решил, — Рамлоу коротко усмехается такой наглости. — Мы провели ночь в одной постели, и я до сих пор жив. Значит, решил. — Иди к черту, Земо. Мне нужен план. Мне нужно подумать, что плести Пирсу, как объяснять это парням, и это не делается вот так, здесь и сейчас, потому что какой-то хрен, живой только моим решением, так захотел! — Рамлоу понимает, что хватил через край, и с досадой затыкается, но поздно — Гельмут каменеет, вновь закрывается, становится чуждым и безжизненным, как в момент их первой встречи в аэропорту. — Даже если бы ты принял другое решение, Брок, исход мог бы тебя удивить, — Гельмут встаёт, надевает старые джинсы, выходит. Рамлоу падает на подушку — в голове ничего, кроме заковыристых ругательств и злости на собственную глупость. Ему страшно до усрачки, в первый, наверное, раз в жизни настолько страшно, потому что его жалкая попытка сделать что-то нормально и правильно грозит обернуться всеобъемлющим пиздецом для всех, до кого ему есть дело. Прогнав ледяной водой остатки сна, Рамлоу плетётся на кухню. Земо, как ни в чем ни бывало, накрывает на стол — вчерашние колбаски, хлеб, чёрный кофе. — Гельмут, послушай… — резкий взмах руки. — Не нужно, Брок. Не будем спорить, — он садится за стол, подвигает к Рамлоу неприметную серую коробку. — Телефон я тебе все же отдам. Когда будет нужда, позвони, номер я сохранил, — Рамлоу замечает, что Гельмут не говорит «если». Наглец. Какой наглец. Они возвращаются на базу и обсуждают итоги операции ещё полдня, а потом едут на аэродром, прощаются официально и сухо. Джет, вихляя, взлетает против встречного ветра, Рамлоу глотает убийственно мерзкий кофе из термоса и постепенно осознаёт тот факт, что все кончено. Он жив. Парни живы. И Гельмут жив. Гельмут жив, и Пирс в ярости. Рамлоу огрызается, плетёт шаткую ложь про наблюдателей европейского Щ.И.Т.а, которые бы спалили его прикрытие, убеждает, что у Заковии не осталось ни единого бита информации с базы. Пирс обрывает разговор, бросает, как кость собаке, тонкую папку с очередным заданием и указывает на дверь. Рамлоу плюхается на диван прямо в приемной, листает папку, рассматривает локации, читает краткое досье на цели и крепко ругается сквозь зубы. Это не задание. Это массовое убийство. Он выходит из офиса Пирса, бросает в машину все имеющиеся у него средства связи, кроме подаренного Гельмутом монстра, и быстрым шагом идёт к метро. Секретарю Фьюри звонит из автомата, выйдя на полпути. Договаривается о встрече. Через три часа все конечно. Брок Рамлоу, агент Щ.И.Т.а, потенциальный кандидат на электрический стул за государственную измену, сидит на скамейке в тени ив около реки Потомак и ждёт, судорожно стискивая зубы, пока подействует тройная доза противомигренозного спрея. Голова пульсирует, и перед глазами черно-желтые круги расходятся, а в горле вскипает что-то омерзительно кислое. Не сказать, что после сегодняшнего диалога с Фьюри у Рамлоу осталось хоть сколько-нибудь достоинства, но перспектива наблевать себе на колени все равно пугает своей унизительностью. Утопая в чёрных жарких волнах, Брок тянется вялой трясущейся рукой в карман, ищет телефон — нашаривает, естественно, только заковианскую «нокию», — тупо тыкает в кнопки, пытаясь вспомнить номер Роллинса, но боль затмевает память. Откладывает телефон в сторону, закрывает руками лицо. Он сдохнет здесь. И никто не узнает, что в последний момент у него получилось выдавить из себя что-то правильное. И извиниться перед Гельмутом за мудацкую выходку он не успеет. Сука. Сжимает руками виски. Спустя вечность боль перестаёт пульсировать, а потом чудесным образом начинает стихать. Рамлоу мелкими глотками пьёт воду из полупустой бутылки, готовый расплакаться от облегчения, как малое дитя. Боль становится терпимой, потом приглушенной, а потом уходит совсем, оставляя только противную слабость. Рамлоу вновь берет допотопный телефон, долго смотрит на зеленеющий экран, потом находит в контактах единственный номер, судорожно выдыхает и нажимает кнопку вызова. Слушает долгие дребезжащие гудки. На шестом почти сбрасывает звонок, но в этот момент в трубке раздаётся негромкий голос. — Брок? — Гельмут. — Ты в порядке? — Да. В полном. Хотел тебе сказать… Я поговорил с… с начальством. Мы пришли к соглашению, — в каждом прохожем ему чудится человек Пирса, и имена называть страшно. Долгая пауза тревожит, Рамлоу сглатывает судорожно. — Хорошо. Очень хорошо, Брок. Я очень рад, — голос у Гельмута странный, хриплый. — Ты сам-то жив, здоров? Звучишь дерьмово, — огненно-рыжий луч заходящего солнца отражается от стеклянной стены бизнес-центра напротив и обжигает глаза, отдаётся болью в виске. Только тогда Рамлоу понимает. — У вас ночь, да? Я идиот. Извини. — Нет-нет, не волнуйся. Уже утро. Без десяти четыре, — по ту сторону телефона раздаётся ожесточенное шуршание. Рамлоу чувствует себя мудаком. Твёрдо решив совершить все возможные безумства в один день, он выдыхает и нарушает молчание. — Гельмут. — Да? — Если я чисто гипотетически в следующие несколько месяцев окажусь в Европе, как ты отнесёшься к идее куда-нибудь сходить и что-нибудь выпить? Очередная долгая пауза. Рамлоу чувствует, как заливается краской — ни дать ни взять, пятнадцатилетний прыщавый школьник приглашает пассию на кофе и потрахушки. — Брок, я понимаю, что ты хочешь соблюдать секретность, однако Европа достаточно велика, и… — Рядом, — отрывисто рявкает Брок. — Если я буду рядом. Гипотетически. — Гипотетически рядом… — медленно проговаривает Гельмут, и Рамлоу жалеет, что не умеет душить людей на расстоянии. — В таком случае, как говорят у нас в высшем обществе, я приму твоё приглашение.