В гостях у скорпиона

Когда небо за стеклянным окном рассекает борт неуправляемого хэликэрриера, Рамлоу понимает, что погиб. Он отключает радиосвязь, чтобы парни не слышали его предсмертных хрипов, выдыхает судорожно и сжимает кулаки. Бежать некуда, но он все равно бежит. Они хорошо поработали, в конце концов. Из всех хэликэрриеров Пирса взлетели лишь два, да и в тех систему наведения удалось подпортить. Прикрыли Роджерса и Уилсона — Зимний Солдат как раз собирался укоротить Соколу крылья, когда получил от Рамлоу пару отрезвляющих выстрелов в корпус. Надолго это его не задержит, но у Роджерса теперь хотя бы есть шансы в схватке, а Уилсону не сломали шею. Сокол улетел. Парни обеспечивают морально-огневую поддержку Фьюри и Романофф. А Рамлоу через пару секунд отправится на тот свет. Возможно, это справедливый расклад после всех его сомнительных подвигов. Возможно, все даже случится быстро. Он не заметит, главное, сейчас не смотреть… — Окно! — кричат из-за спины, и вдруг он отрывается от пола, жилет врезается в горло, а на краю зрения мелькает знакомый красно-серебристый рукав. — Рамлоу, окно, быстрее! Рамлоу вскидывает автомат, очередью стреляет в сеть трещин на закаленном стекле и оно, к их гребанному нереальному везению, рассыпается. За мгновение до того, как Трискелион превращается в огненный ад, потрепанные крылья Уилсона выносят их обоих в дымную серость над Потомаком. Взрывная волна догоняет, они кувыркаются в воздухе — Рамлоу цепляется за какие-то деталь костюма, молясь, чтобы это был не движок и не триггер, запускающий ракеты из самых неожиданных мест. У Уилсона, кажется, руки сводит судорогой, и Рамлоу понимает, что сейчас его или уронят, или удавят собственным жилетом, пытается отыскать опору где-то над собой, но крылья сбоят, их ведёт в сторону, швыряет вниз и снова в сторону. — Отпускай, отпускай, блять! — Уилсон конвульсивно тянет его на себя, рывком снижается ещё на десяток футов и только потом разжимает руки. Рамлоу глубоко вдыхает, и в тот же миг его обжигает холодная пахнущая тиной вода. Он камнем идёт на дно. С трудом стягивает сдавливающий грудь автомат, но легче не становится — жилет и снаряжение слишком тяжелые. Пытается расстегнуть застежки жилета, но руки слишком неловкие, и лёгкие уже горят, а в голове становится гулко и жарко. Рывками, отдающимися мучительной болью в груди и плечах, он выталкивает себя к мутному свету, и когда терпеть уже совсем невозможно, тело слабеет и сдаётся — он чувствует касание воздуха и делает вдох. Руки дрожат, но за каждый миг на поверхности нужно бороться. Рамлоу выворачивается из жилета, пытается скинуть ботинки — не выходит. Но дышать становится легче. Сквозь боль и облегчение прорывается запоздалая мысль. — Уилсон? — он крутит головой и замечает торчащее над водой крыло футах в тридцати от себя. Блядство. — Уилсон! Гребёт позорными собачьими движениями — и откуда взялись силы? — хватает крыло, тянет на себя. Уилсон тяжелый, как неживой, и болтается в руках безжизненно, но едва Рамлоу перехватывает его за плечо, вскидывается, хрипло, с бульканьем вдыхает и вскидывает руки, едва не заезжая Рамлоу локтем в нос. — Не шевелись, блять! — Уилсон пытается вырваться, цепляется за плечи Рамлоу, и тот вновь тонет, в горло заливается затхлая вода. Паника пережимает горло, но отточенные рефлексы берут своё — он сгребает Уилсона за талию и топит вместе с собой. Тот издаёт протестующий вопль, крылья беспомощно бьются и вдруг наконец складываются, взбурлив воду — только тогда Рамлоу удаётся перехватить его поперёк туловища и вытянуть на поверхность. — Сука! — Уилсон обмякает и становится тяжелым, как труп, но хотя бы не порывается больше их обоих угробить. Вытащив сраную нихера не водоплавающую птицу на берег, Рамлоу падает рядом и дышит с почти оргазмическим наслаждением. Приплыли, вашу мать. *** Через два часа Рамлоу сидит на скамейке в чахлом сквере в пару кварталов от его прежнего жилья, и пьёт паршивый кофе из омерзительно яркого стаканчика. У ног валяется наспех собранная дорожная сумка — смена одежды, аптечка, наличные и чистые документы. В руке — нагретый от бесконечных звонков и сообщений телефон. Перебирает по списку своих ребят, отмечая на мысленной карте их местоположение. Роллинс с семьей едет в аэропорт. Таузиг через час будет в убежище. Мэй пока с Фьюри, но ее сменят. Трое — кретины, какого черта подставились? — в госпитале, но за ними присмотрят. Ещё за двоими присмотрят черти на том свете, но Рамлоу запрещает себе о них думать. Сначала живые. У них слишком мало укрытий, о которых не могла узнать ГИДРА, и даже с учетом выбывших большинству придётся сильно потесниться. У Роллинса семья. У Таузига семья. У сопляка Хантера тоже семья. Любители, блин, острых ощущений. Со скидкой на временные неудобства укрытий хватило всем. Кроме самого Рамлоу. Он мог бы завалиться к кому угодно, и его бы приняли без единого слова поперёк. Спать на коврике в гостиной — тоже не проблема. Проблема в том, что в списке ГИДРЫ на ликвидацию он теперь занимает почетное место в первой десятке. И черта с два он позволит кому-то оказаться рядом с ним на линии огня. Телефон предупреждает о том, что заряд на исходе. Рамлоу лезет в сумку за пауэрбанком, но натыкается на кнопочный телефон с черно-белым экраном. Сжимает в руке. За этим телефоном — полтора десятка встреч от Берлина до Кейптауна, сумрачная пьяная болтовня и остроумные трезвые споры, шикарные отели, старое промозглое поместье, сонное «Брок, не кури в спальне», взъерошенные с утра русые волосы и безмятежный, немыслимый для командира карательного отряда взгляд. Улыбка краем губ, рука с грубым шрамом, поднимающая бокал виски — «Prosit, друг мой!» с совершенно не дружеской интонацией. Встреченный вместе две тысячи четырнадцатый, — толпа у Бранденбургских ворот, в которой Рамлоу нервно и душно, мягкий шарф Гельмута, отблески золотых фейерверков в золотых глазах. Горло перехватывает. Брок включает «нокию», долго смотрит на экран. Пять пропущенных с трёх разных номеров. Два, заковийский и немецкий, Рамлоу уже знает, третий незнакомый — даже код страны вспомнить не получается. Вспоминаются камеры десятка мировых телеканалов, вспыхивающие на мосту у руин Трискелиона. Длинные списки погибших, не подлежащие обнародованию. Раненых, обожженных так, что опознавать придётся по ДНК. Рамлоу проклинает себя за идиотизм и набирает номер — последний, незнакомый. Трубку берут сразу, будто телефон держали в руке. — Гельмут. — Брок? — он никогда не слышал прежде, чтобы голос Гельмута звучал так ломко. — Брок, это ты? — от смеси облегчения и радости в знакомом голосе с переливчатым акцентом перехватывает горло. Не может быть, что эти чувства — для него. Он их не заслужил. — Ага, — хрипло произносит Рамлоу, — представляешь, живой. — Я видел, что у вас произошло. Брок, я… — Гельмут выдыхает прерывисто и одергивает себя. — Ты в безопасности? — Да. Да, все в порядке, — отвечает Рамлоу слишком поспешно. — Сваливаю. — Ты мне лжёшь, — ответить нечего, и Гельмут безошибочно прочитывает неловкую паузу. — У тебя нет укрытия, я прав? — Укрытия есть, но я не хочу подставлять парней. Если ГИДРА захочет мстить, а она захочет, начнут с меня. — Сколько времени тебе нужно, чтобы закончить дела и убедиться, что твои люди эвакуированы? — Сутки, — слишком долго, они оба это понимают. — Четырнадцать часов. Около того. — Долго, — отрезает Гельмут. — Справишься за восемь. — Что ты несёшь? — На какое имя бронировать билеты? — Гельмут, я… — Брок. Время не ждёт. Есть рейс LH 144, вылетает из Вашингтона во Франкфурт в четыре часа семнадцать минут. До него — в двадцать минут первого, но ты вряд ли успеешь. Я тебя встречу. Скажи, пожалуйста, на какое имя бронировать билеты? — Ты рехнулся? У меня на спине мишень размером с дорожный знак, а ты в гости приглашаешь? Гельмут делает паузу, и Рамлоу понимает, что должен сейчас же бросить трубку. Нельзя лететь. Нельзя подставлять ещё одного человека. Тем более Гельмута. Но он так вымотан бесконечными подозрениями и ожиданием катастрофы, единоличной ответственностью и страхом за своих, что малодушно смотрит в экран телефона, пьянея от трусливой радости. — Брок, — Гельмут говорит тихо и устало, — у нас ведь здесь тоже неразбериха. Ты знаешь, мы много работали с тем, что раньше было ЩИТом, и сейчас все резко усложнилось. Мне не забыли ту базу в Заковии. Так что… не думай, что я бескорыстно тебя спасаю. Я повышаю шансы выжить для нас обоих. Рамлоу выдыхает сквозь зубы. Гельмут мог бы забраться под такую корягу, где его бы ни ГИДРА, ни сам черт с рогами бы не достали. Мог бы вернуться к своей семье и скрыться с ними. Но выбирает спасать своего несостоявшегося убийцу и любовника — весьма состоявшегося, надо признать. — Гельмут, ты совсем ебнутый. Совсем, — а он, Брок Рамлоу, законченный эгоист и мудак, раз этим пользуется. — Билет я сам куплю. — Не свети карточкой. Сочтёмся, — мягкое упорство Гельмута действует парализующе, и Брок покорно диктует ему данные. — Я знал, что ты согласишься. И все равно, благодарю. — Да было бы за что. Только жизнь тебе усложню, — уже почти распрощавшись, Рамлоу вдруг спохватывается. — Ты сам-то как? Какими судьбами в Германии? — Все благополучно, Брок, спасибо. Я пока в Чехии, были дела… Но я успею приехать. — Осторожнее там, — голос вдруг хрипнет. Брок оглядывается, обожженный внезапной тревогой, но вокруг никого. — Гельмут, серьёзно, будь осторожен. Если что-то случится, я… мне… херово мне будет очень, — Рамлоу стискивает зубы и мысленно себя клянёт — слишком уж это походит на убого-сопливое любовное признание. — Брок, я всегда осторожен, — голос Гельмута звучит мягче, и Рамлоу слышит в нем улыбку. — До скорой встречи. *** Рамлоу просыпается от мягкого удара о посадочную полосу. За окном — густой туман, в котором едва угадываются очертания ангаров и огни аэропорта. Самолет сбрасывает скорость, люди вокруг начинают копошиться, сосед зачем-то  пытается встать, чуть не падает на колени Рамлоу, извиняется и плюхается на место. Телефон оживает с противным писком.  Семь сообщений. В каждом — фотография. Номер не определен.  Во рту пересыхает, ладони противно холодеют. Он знает, что сейчас увидит, нажимая на первое сообщение, но все равно задыхается от горя и боли, от злости и мучительного чувства вины, которое теперь с ним навсегда. Разбитый в щепки ствол дерева. Искореженная груда металла. Осколки стекла в алых брызгах.  Безжизненное тело, навалившееся на руль. Бледная щека, перечеркнутая ручейком крови. — Гельмут, — он не может дышать, он оглушён и уничтожен, и его трясёт так, что телефон почти выпадает из рук. — Гельмут, нет… Кто-то тормошит его за плечо, он отталкивает руку, вглядываясь в перемазанные багровым русые волосы. — Сэр? — голос откуда-то слева становится громче и назойливее. — Сэр, мы входим в зону турбулентности. Пристегнитесь, пожалуйста. С хриплым прерывистом вдохом Рамлоу открывает глаза. Бросает взгляд на телефон, который держал в руке — нет никакого телефона. И за окном не рассвет, а кромешная мгла. Смотрит на часы — позади едва ли треть перелёта. — Сэр, пристегнитесь, пожалуйста, — над ним — усталая стюардесса. Самолёт начинает потряхивать, и на это можно списать дрожащие руки, с третьей попытки нашаривающие ремень безопасности. Всего лишь сон. Гельмут уже наверняка спит в гостинице при аэропорту Франкфурта и знать не знает, что является кому-то во снах в мертвом виде. Ему тоже стоит поспать — черт знает, где завтра ночь застанет. Но закрывая глаза, Рамлоу видит окровавленное безжизненное лицо и, проклиная все на свете, вскидывает голову. В электронной книге — подарок Гельмута на тот, берлинский, Новый год, — что-то из горячо рекомендованной русской классики, снотворное круче фенобарбитала. Обычно Рамлоу засыпал на десятой странице, двенадцать — личный рекорд. В этот раз читает взахлёб, пока за окном в самом деле не светает, а самолёт не касается полосы. С опаской включает телефоны — оба молчат. Сбрасывает сообщение Гельмуту — мол, сел и все ещё жив. Ответа нет, и по животу вновь расползается мерзкий холодок. После паспортного контроля — хаос. Рамлоу почти не видит лиц, только мелькающие цветные пятна, жужжащие на двадцати языках сразу, и голова кружится, но он ищет, судорожно, безнадежно ищет знакомый силуэт, зная, что шансов почти нет. Гельмут наверняка мертв. Лежит в придорожной канаве где-то между Чехией и Германией, потому что решил помочь Броку Рамлоу, конченному агенту двух конченных организаций.  — Брок? — Гельмут возникает из ниоткуда прямо перед ним — чуть взъерошенный, в тёплой не по сезону кожаной куртке поверх темной футболки, с измученным лицом человека, который провёл пару ночей за рулем, и неуместной, но головокружительно светлой улыбкой. — Гельмут, — медленнно, опасаясь рассеять иллюзию, Рамлоу протягивает ладонь, и Гельмут сжимает ее двумя руками, как всегда холодными. — Как долетел? — Без осложнений, — рукопожатие прерывается, и Рамлоу думает, что Гельмут рассеется в пыль прямо сейчас. Он щипает себя за руку, с оттяжкой, выворачивая кожу. Боль обжигает, она восхитительно реальна, а значит, реальна и тёплая рука на плече, и горьковатый запах одеколона от русых волос. Гельмут реален. Облегчение прошибает, как удар тайзера, глаза отчего-то жжёт, как тогда-то на сгоревшей базе.  — Стой, — замирает на полушаге, сумка с барахлом падает на пол. Гельмут оборачивается, смотрит встревоженно, руку, поддерживающую и крепкую, сжимает сильнее.  — Брок, что случилось?  Рамлоу открывает рот, но не может произнести ни слова, — к горлу подступает удушливая, уродливая истерика, пережитое в самолете грозится хлынуть наружу потоком отборного бреда, и он трясёт головой, как мокрая псина, и притягивает Гельмута к себе, утыкается лицом в его шею, сдаётся на милость сильных уверенных рук. Гельмут ни слова не говорит, только обнимает, и Рамлоу чувствует биение его сердца, дышит с ним в унисон и гладит по спине, все ещё не веря, что они оба живы и целы. — Все хорошо, Брок. Ты устал. Ты просто очень устал. Рамлоу отстраняется, трет глаза — к счастью, сухие, ещё не хватало сопли распустить. Гельмут смотрит спокойно и понимающе. — Ну что, Брок, поехали? — Куда? — Гельмут хитро улыбается. — Ты ведь хотел увидеть резиденцию барона Земо?