В гостях у скорпиона

— Ты в норме? Можем смениться через час, — за окнами проносится пестрящий вечерний иллюминацией Франкфурт. Клонит в сон, но Рамлоу слишком рад видеть Гельмута, чтобы поддаться слабости. — Спасибо, но нет нужды. Ехать полтора часа, если без инцидентов. Отдохни, все под контролем, — Гельмут ныряет рукой под сиденье — Брок с трудом удерживается от желания перехватить руль, — и спинка кресла отъезжает назад. Ноющая поясница отзывается благодарным облегчением. — Как-как, ты сказал, называется город? — Гибельштадт. Брок не удерживается от удивленного смешка. — Черт, а более жизнерадостного места твои предки выбрать не могли? — Веришь или нет, у этого поместья история совершенно банальная. В его стенах все умирали исключительно своей смертью. Даже та квартира в Риге — помнишь, мы там ночевали прошлым летом? — мрачнее. Мой дед застрелил там троих… в целях самообороны. Вспоминается, как они сидели на пушистом ковре у камина, одетые только в то, что подарила мать-природа, разомлевшие от вина и желания. Хочется верить, что со времён боевого деда ковры все-таки перестилали. — Слушай, а… гм, баронесса в курсе, что… Что ты меня встретил? — Брок находит обтекаемую формулировку, но все равно чувствует себя не в своей тарелке. Гельмут мрачнеет, линия челюсти становится резче. — Баронесса, — он запинается на этом слове, — готовится стать графиней, пока мы доживаем последний месяц нашего… — щёлкает пальцами, точно забыл слово, — Trennungsjahr*. Раздельного года, так говорят? — У нас нет такого. Вроде бы, — в его семье редко разводились, спасибо католическому воспитанию, браки чаще заканчивались по естественным трагическим причинам. Но я понял, о чем ты. Год, чтобы одуматься и вернуться в семейное гнездо. Гельмут усмехается, сухо и невесело. — Трата бесценного времени. Не мои слова, — добавляет поспешно. — Но я ее ни в чем не виню, — пиздит, по глазам видно, но не время перебивать и цепляться. Пусть говорит. Это почти лестно. — Когда мы познакомились, я думал, что мое происхождение что-то значит, делает меня… на уровень выше других. Неудивительно, что и она в это поверила. Мечтала о светской жизни, о чем-то сказочном… А получила Нови Град, наполовину разбомбленный, с окнами на уровне земли, снег в октябре и мужа, который то на миссии, то в госпитале, то заебан до состояния полутрупа. Та ещё сказочка. — Я тебя утомил? — вспоминается первая встреча, и та же спохватывающаяся интонация. — Говори. Тебе нужно. Гельмут сильнее сжимает руль, костяшки пальцев бледнеют. — Я, честно, думал, что отслужу до тридцати и начну жить нормально. Мирно, — Рамлоу бросает на него удивленный взгляд. Гельмут кажется ему столь же непредназначенным для гражданки, как и он сам. — У меня и вполне мирная специальность была, компьютерная инженерия, — что ж, вопрос с тем, кто в их тандеме умный, а кто красивый, решён окончательно. — Но затянуло? — Рамлоу знает эту ловушку. Сначала хочешь выйти в отставку к сорока и обзавестись фермой на Сицилии, а потом понимаешь, что через две недели на вольных хлебах пустишь себе пулю в висок от тоски. И мотаешься от Флориды до Мадрипура, убиваешь, выживаешь, зализываешь раны, сидишь в джете, едва вывернувшись из смертельного капкана, и в какой-то наркотически прекрасный миг чувствуешь себя богом, оставившим смерть в дураках. Ради этого стоит жить, остальное — барахло и мишура. Гельмут читает его лицо — безошибочно, как и всегда. — Ты понимаешь, — вздыхает с заметным облегчением. — Не та жизнь, которая устроила бы светскую женщину. Впрочем, у неё всегда были средства, она посмотрела мир, поискала что-то по душе… и вот нашла. — Мне жаль, — ему абсолютно не жаль, он рад, что не придётся выкручиваться и рисковать раскрытием, но мудаком показаться не хочется. — Я пока сам не понял, жаль ли мне, — остановившись на светофоре, Гельмут выуживает из внутреннего кармана пачку сигарет, предлагает Рамлоу и закуривает сам. Что бы он там ни говорил, погано ему до чертиков, раз уж на железное правило «мы не курим в спальне и в машине» стало плевать. — Но Герберту сказать было сложно. — Твоего сына зовут Герберт? — фыркает Рамлоу, радуясь возможности перевести тему. — Стой, а отца? — Генрих, — Гельмут улыбается, и, кажется, щека его чуть розовеет — в темноте не разобрать. — Семейные традиции. — А вам повторяться-то хоть можно? Ну, там, раз в сто лет, или в двести? — Формальных ограничений нет, — Гельмут расслабляется, чуть откидывается на спинку сидения. — Но разнообразие ценится. Гельмут до меня был всего один. Рамлоу примеряет традицию рода Земо на свою плодовитую фамилию. Первым в голову приходит имя Брендан, с небольшой паузой — Брюс. Живо представляется родственник, зеленеющий в приступе гнева. Все-таки в плебейском происхождении есть что-то хорошее. — Что произошло в Вашингтоне? — мягко меняет тему Гельмут. — Я видел данные, которые обнародовала фрау Романофф — почти весь пражский отдел оказался ГИДРОЙ, уму непостижимо. И эти корабли, как вы называли их? — он говорит путанее, чем обычно, и акцент звучит грубее — то ли от усталости, то ли от отсутствия практики. Не будь Рамлоу так измождён, сам перешёл бы на немецкий забавы ради — но не сегодня. — Хэлликэрриеры? — Да. Не то чтобы я не оценил размах замысла, но… — Там был пиздец. Рамлоу рассказывает, как тащил вместе с Роллинсом еле живое тело Фьюри в чёрном мешке, как просвещал капитана Америку насчёт существования двойных агентов — презрительный взгляд в награду за относительно верную службу, спасибо большое, — как разделил парней, отправляя взламывать системы наведения, и как потерял одну из троек. Гельмут коротко сжимает его предплечье и возвращает руку на руль. Рассказывает о падении в Потомак — легкие вновь сдавливает фантомной болью, на зубах будто снова хрустит речной песок. Рассказывает, как навещал в больнице Кэпа — тот ещё не пришёл в себя, и Броку позволили попрощаться только с Уилсоном — да и то через стекло, жестами. — А Зимний Солдат? — ну естественно. Одна, но пламенная страсть, мать его. — Удалось его захватить? — Захватить его было проблематично, — вспоминается перестрелка на шоссе и плотно ложащиеся под бампер снаряды из подствольника. — Ликвидировать Кэп запретил. Не поверишь, но Зимний Солдат — его старый армейский дружбан. Джеймс Барнс. Потрясённое выражение лица Гельмута достойно кисти талантливого художника. Но в руки он себя берет быстро, мягкая линия губ ожесточается. — Это ничего не меняет. Он профессиональный убийца и должен идти под суд. — Он был под контролем Пирса. Он не солдат даже, а оружие. Актив. — Откуда ты можешь знать наверняка? Ты же не работал с ним, — Рамлоу почти не лгал Гельмуту и мало что скрывал, но так и не нашёл храбрости рассказать о трёх бурных годах на подтанцовке у Зимнего Солдата. В ГИДРЕ он много дерьма творил, но работа в качестве наводчика для живого оружия превосходила уровнем все остальное. Рамлоу думал, что стыда лишился ещё в нежном несовершеннолетнем возрасте, но про работу с Активом так и не рассказал — ни пьяным, не измотанным, ни разомлевшим от оргазма. После проваленной миссии в Заковии их перестали привлекать к работе с Зимним, и Брок постарался убедить себя, будто прошлое их сотрудничество не имеет значения. Разумеется, не получилось. Получив информацию, Фьюри обдал Рамлоу презрением, но все-таки спустил дело на тормозах, хоть ЩИТ и терял людей на операциях против Актива. Гельмут бы не простил. Веки тяжелеют, автобан расплывается рыжеватой рябью. Стрелка спидометра клонится к ста милям в час, мерный шум колес убаюкивает. Брок сам не замечает, как проваливается в сон, но из тёплой темноты его выхватывает мягкое прикосновение к бедру. — Приехали? — подъездная дорожка утопает во мраке, в свете фар белеет лишь высокое крыльцо. Рамлоу выходит из машины, зябко поводит плечами — под тонкую ветровку пробирается ночная сырость. Дом явно стоит где-то на отшибе — вокруг ни единого огонька, даже фонари не горят. Светит только луна, непривычно яркая среди россыпи звёзд в высоком чёрном небе. Брок ловит себя на мысли, что сто лет не видел звёзд — в городе они блекли за неоновой иллюминацией. — Должен быть датчик движения. Нехорошо, — Гельмут набирает что-то в телефоне. — Завтра исправим. Тяжёлая дверь открывается беззвучно — петли явно регулярно смазывали. Загорается приглушённый желтоватый свет, выхватывающий просторную прихожую с высокими потолками, арочный проем в темный коридор и винтовую лестницу справа. — Впечатляет, — помпезная роскошь всегда приводила Брока в недоумение и заставляла чувствовать свою неуместность. Из всех жилищ Гельмута, где ему удалось побывать, приятнее прочих казалась скромная конспиративная квартира в Нови Граде. К тесноте и обшарпанным стенам Брок привык. К музейным интерьерам — увольте. — Утром осмотримся, — Гельмут трёт глаза привычным жестом. В сумрачном свете его лицо кажется нездоровым, изжелта-бледным. Что бы там ни было с пражским отделом, приятных впечатлений у него явно не осталось. — Душ наверху. Спальня тоже. Идём. Винтовая лестница настолько крутая, что даже странно, каким чудом никто за многовековую историю рода Земо на ней шею не свернул. Гельмут пропускает Брока вперёд и пару раз даже касается его локтя деликатным поддерживающим жестом. На первом году их общения Гельмут ещё не потерял остатки стыда и с аристократической чуткостью предлагал ему размещаться в гостевых комнатах, но общение с Броком Рамлоу всегда паршиво влияло на манеры. Их очевидно общая спальня как всегда напоминает картинку из исторического фильма. Радует только размер кровати, дающий большой простор для фантазии о грядущих ночах. Гельмут бросает сумку в угол и тяжело оседает на кровать, даже не сняв куртку. Брок садится рядом, колено касается колена, смотрит в обведённые темными кругами карие глаза. Сердце затапливает нежность. Он кладет ладонь на щеку Гельмута, проводит кончиками пальца от уголка глаза к виску, точно пытаясь разгладить тонкую морщинку, ласково скользит рукой к затылку и наконец притягивает Гельмута к себе, долгим поцелуем закрепляя удивительное везение — они живы и они вместе. Хотя бы этой ночью. Брок отстраняется неохотно, ещё раз шумно вдыхает горьковатый запах одеколона и дорогих сигарет; улыбаясь, как он надеется, игриво, расстегивает молнию на куртке Гельмута. Тот качает головой. — Я не в форме. Даже для принимающей стороны. — Когда дело дойдёт до дела, умоляю, не говори как секретарь Росс в ООН, меня он не возбуждает. — Брок, иди к черту, — Гельмут давится смешком. — Я лучше в душ. — Белая дверь напротив, — Гельмут наконец стягивает куртку и принимается за свитер. — Если ты поспешишь, буду признателен. Рамлоу искренне пытается спешить, но горячая вода так сладко расслабляет ушибленные мышцы, что он жмурится от удовольствия и теряет счёт времени. Когда, спохватившись, вытирается наскоро и возвращается в спальню, Гельмут уже спит, неловко уткнувшись лицом в сгиб локтя — поверх покрывала, в одной футболке, задравшейся до груди. В доме холодно, по разгоряченным ногам змеится мерзкий сквозняк. Чувствуя укол совести, Брок качает головой, осторожно вытаскивает из-под Гельмута одеяло — тот хмурится и дергает плечом, но не просыпается. Погасив свет, Брок устраивается рядом, хочет обнять, но останавливает руку, побоявшись потревожить. Даже соприкосновение плеч успокаивает и согревает. Брок засыпает, и в этот раз кошмары не приходят.