В гостях у скорпиона

Брок просыпается от назойливого жужжания телефона, переключенного в режим виброзвонка. Сонно смотрит на экран, узнаёт номер и только потом отвечает хриплым шепотом. — Рамлоу. — Ты, блядь, где? — в голосе Роллинса — страх, помноженный на еле сдерживаемую ярость. Рамлоу вздрагивает — вспоминает, что пообещал дать о себе знать, добравшись до убежища, но напрочь забыл, захлебнувшись сначала в тревоге, а после в радости и тепле. — В Европе, — даже страну не хочется называть. Совиные глаза Пирса мерещатся в утреннем сумраке, точно в спину смотрят. — У меня тут… союзник. Союзник приподнимается на локте, смотрит остро и внимательно, будто уже давно проснулся. Между бровями — тревожная складка. Брок похлопывает его по плечу — все штатно, спи, ложная тревога. Гельмут послушно опускает голову на подушку, закрывает глаза — но уши наверняка греет. — Написать религия не позволила? — бросает Джек резковато, но без прежней злости. — Я атеист. Как сам? — он улетел из Штатов, уже зная, что парни разместились в убежищах, но уточнить лишний раз не мешает. — Чудесно. Я теперь отчаянная домохозяйка, — Брок понимает, что получает дозу плохого настроения Роллинса вместо его троих детей и даже не раздражается. — Из центра ничего? — Не. Будем на связи. Сменю номер — напишу. Береги себя, старик. — От старика слышу. Не пропадай. Роллинз отключается раньше, чем Брок успевает съязвить. — Высокие отношения, — не открывая глаз, фыркает Гельмут. Брок подавляет смешок. Подумать только, его ревнуют. И кто? Без малого сорокалетний мужик, командир карательного отряда. Какая прелесть. Он прижимает Гельмута к себе, закидывает ногу ему на бедро. Становится жарко и тесно, тёплое дыхание чувствуется где-то над сердцем, но жесткие мышцы спины под ладонью не расслабляются. — Уймись, Отелло. Ты, блядь, неповторим, — о том, что у него на душе, Брок не умел говорить красиво, не пересыпая речь задорной руганью. С Гельмутом хотелось иначе, тоньше и ласковее, но получалось как всегда. На счастье, его понимали. Из постели они выбираются глубоко за полдень — Брок бы и до заката не поднялся, но привыкший к европейскому времени Гельмут не оставляет ему выбора. Вытаскивают на террасу два соломенных кресла и стеклянный стол, пьют кофе в тёплом сонном молчании. Брок запоздало осознаёт, что ему очень хорошо и впервые за долгое время — не тревожно, но в то же время он чувствует себя пустым и оглушённым. Затаившийся где-то на подкорке страх — за парней, за их прикрытие, за Гельмута, — оказался чем-то вроде становой жилы, не позволявшей рассыпаться, но теперь его нет, и организм будто подпитку потерял. Хочется сидеть на этом кресле всю оставшуюся жизнь, греться в лучах осеннего солнца и дышать поздними полевыми цветами. Гельмут отходит от вчерашнего приключения гораздо быстрее — не успев допить третью чашку кофе, притаскивает ящик инструментов. Они ремонтируют датчик движения во дворе — вернее, Гельмут перебирает датчик, а Брок сидит прямо на ступеньках, лениво вспоминает правила первой помощи при поражении током и наблюдает, любуется, как художник, ловкими руками и ровной линией сильной шеи над воротником светлой льняной рубашки. Наконец Гельмут делает быстрое движение рукой, и вдоль подъездной дорожки загораются бледные фонари. — Что ж, дело сделано. Ты бы хотел заняться чем-то конкретным? — Черт его знает, — Брок уже, наверное, целую вечность не искал себе занятие. Дела обычно находили его сами. — Наверное… не знаю. Просто… э… жить. И они живут. Проведя пару дней в преступной праздности, начинают жить по привычному обоим графику — подъем до зари, душ, пробежка, тренировки с весами, спарринги. Брок и прежде знал, что Гельмут хорош в стрельбе, но никогда не сходился с ним ни в рукопашном поединке, ни в ближнем бою холодным оружием, и ему любопытно. Гельмут немного уступает ему в скорости, но за последние пару лет раздался в плечах и стал больше полагаться на силу удара. Они оба дерутся самозабвенно и грязно, разве что не кусаются — и то лишь потому, что договорились. Четыре схватки заканчиваются вничью — в реально бою было бы двойное убийство — но в последнем Гельмут переводит драку в партер, улучает удачный момент и проводит хитровыебанный болевой — руку от плеча простреливает, как током. — Пиздец, — хрипло выдыхает Брок, осторожно разминая выкрученный сустав. — Покажи, как ты это сделал. Гельмут показывает, довольный как последняя скотина. Брок с особой жестокостью мстит ему ночью — на следующий день они даже не выбираются на пробежку. Телефон Брока умолк в день, когда рухнул Трискелион, и с тех пор оживал лишь несколько раз — парни отчитываются, что живы и здоровы, да Уилсон дал знать, что Стив пришёл в себя и они эвакуируются. Куда — черт его знает. Вызовут, когда возникнет нужда в СТРАЙКЕ. Завтра. Или через месяц. Или никогда. А вот Гельмут по-прежнему на службе. Он засиживается по вечерам за ноутбуком, отвечает на ночные звонки, порой по полдня выглядит хмурым и злым, курит больше обычного, но ничего не рассказывает — судя по всему, связан по рукам и ногам государственной тайной. Ему приходится уехать — собирается в спешке, ни слова не говоря, мыслями уже где-то в дороге, в снайперском гнезде, на переднем сидении бронированной машины. Или на линии огня. Брок никогда прежде не провожал его на миссии — только получал сообщения вроде «Буду недоступен», сам такие же отправлял, и сейчас все неловко и скомкано. Брок злится на то, что остался не у дел, и роскошные стены вдруг давят, душат, как тюремные решетки, и он до скрежета зубов завидует Гельмуту, который все еще нужен кому-то во внешнем мире не только в качестве постельной грелки. Брок сидит на крыльце, курит одну за одной, пока к горлу не начинает подкатывать тошнота. Тошно прежде всего от себя — от своей бесполезности и одновременно от трусости. Он не хочет говорить с Гельмутом. Он не хочет на него даже смотреть, потому что неизбежно начнёт думать, что видит его в последний раз. — Европейский ЩИТ тоже ещё не оправился от того, что ГИДРА с ним сделала, — Гельмут появляется на крыльце, как всегда, неслышно — Брок уже даже не вздрагивает. — Это внутреннее дело Заковии. Хочется съязвить про избыток внутренних дел у такой милипиздрической страны, но вышло бы некрасиво, — Гельмут болезненно, в духе Кэпа в сороковых, патриотичен. Брок относится к этой его блажи со снисходительным уважением, хоть и без малейшего понимания, — сам он гражданин мира и одновременно неприкаянный чужак в любой стране света. — Постарайся не сдохнуть там, — бурчит Брок, поднимаясь с кресла. От десятка крепких сигарет, выкуренных за один присест, слегка ведёт голову. Было бы неловко омрачить прощание, заблевав крыльцо. — Если что-то случится, тебе сообщат, — Гельмут чересчур серьёзен, и на сердце становится ещё муторнее. — Слышать об этом не хочу. До скорого, — их взгляды встречаются, и Брок не выдерживает, целует, лихорадочно и нервно гладя по волосам и по спине, желая сохранить в памяти и на коже каждое прикосновение. Подъездная дорожка пустеет, а Брок ещё долго не уходит с крыльца: докуривает пачку, заходит в дом за парой бутылок пива и приканчивает обе, толком не чувствуя вкуса. *** В отсутствие Гельмута время становится вязким, как патока. Брок старается держать себя в форме — подъем в пять утра, пробежка, веса — один раз от злости берет слишком много, тянет мышцу, чертыхается от боли, но продолжает. Стреляет по мишеням на заднем дворе и думает, что такой, наверное, была бы его отставка — бег на завтрак, пицца на обед, бесцельная пальба на ужин. Твёрдо решается сдохнуть при исполнении. Лучше так, чем от тоски. Будто назло — полное радиомолчание. СТРАЙК в полном составе доложил статус как раз в день отъезда Гельмута, Роджерс и Уилсон, наверное, пьют пина коладу на Гавайях с Фьюри за компанию. ЩИТ, похоже, сдался и задрал лапки кверху. Бесит до зубовного скрежета. На пятый день кончается жратва, и Брок решается на вырезку в Гибельштадт — пешком, ранним утром, в куртке с капюшоном и темных очках. Навигатор отказывает через полмили от дома, приходится больше часа кружить по проселочным дорогам, чтоб выбраться к шоссе — от греха подальше покупает на заправке три пиццы и возвращается в особняк. Открывает бутылку пива, включает духовку — и замирает: на подъездной дорожке шуршат шины. Хлопает дверь автомобиля, негромко скрипит входная. Сердце срывается в галоп. — Гельмут! — живой, хоть и замученный, и даже находит силы улыбнуться. Брок хватает его за плечи, осматривает пристально. — Цел? — кивает, довольный. — Пиздец ты тормоз. За это время уже можно было небольшой госпереворот устроить. — А кто сказал, что мы его не устроили? — усмехается Гельмут. — Я новости читал. — Прогуляемся? — интересно, в «ЭХО Скорпион» сдают тест на наркотики? После пятидневной операции человеку в здравом уме полагается спать в позе трупа. — Я кое-что купил в городе, тебе понравится. Кое-чем оказываются две бутылки вина и пакет свежей выпечки. Брок сдергивает с дивана плед, надеясь, что он не представляет из себя фамильной реликвии, запихивает в холщовую сумку вместе с провизией, и они уходят за две мили от дома к берегу реки, около которой бегали по утрам. Солнце серебрит воду, рассыпающуюся кристальными каплями на мелких порожках, тёплый ветер лениво касается гнущихся к воде ив. Пахнет сухой травой и нагретой землей, а ещё — свежим хлебом и молодым белым вином. — Всегда думал, что в Германии в почете пиво, — замечает Брок, пока Гельмут наполняет бокалы. — Нижняя Франкония — винодельческий регион. Здесь мягкий климат, некоторым сортам винограда вполне комфортно. Если хочешь, можем съездить на виноградники, там красивые места. — На твои виноградники? — В том числе, — поводит плечом Гельмут. Брок давно заметил, что о наследии своей семьи он говорит с неохотой. — Prosit? — Prosit! Бокалы соприкасаются с мелодичным звоном, солнце расцвечивает вино золотистым отблеском, и вновь становится хорошо, мрачный морок последних дней рассеивается, с груди будто срываются тесные обручи. Бутылки пустеют, нежная выпечка тает во рту, руки соприкасаются, и хочется задержать этот миг, растянуть на всю оставшуюся жизнь. Брок чувствует легкость, да и только, а вот Гельмут, судя по мечтательной полуулыбке и безмятежному взгляду с поволокой, набрался основательно. Ещё бы, после бессонных-то ночей. Отставляет пустой бокал, ложится на плед, щурясь на солнце — в русых волосах блестят золотистые нити, под глазами — снова темные круги. — Паршиво было? — Брок устраивается рядом, и Гельмут тут же закидывает руку ему на грудь. Брок привычно пальцами очерчивает старый шрам, а на душе безграничное облегчение от того, что обошлось без новых. — Много стреляли, — и поспешно добавляет, отвечает на незаданный вопрос. — С нашей стороны без потерь, — в голосе звучит гордость. Рамлоу хлопает его по плечу. — Красавец, — Гельмут смотрит с легким недоумением, словно не понимает, к чему именно относится комплимент, но секундой спустя улыбается. Брок перекатывается на бок, прижимается к тонким, пахнущим вином губам, и его наконец накрывает головокружительно тёплой волной, голова сладко кружится и земля кажется шаткой, как палуба в шторм. Гельмут остаётся незыблемым и надежным в его руках, они держатся друг за друга, как жертвы кораблекрушения и целуются, пока губы не начинают саднить. В паху наливается жар, и Брок чуть подаётся бёдрами вперёд, прижимая Гельмута ближе. Одурманенный вином и желанием, он чувствует остро, как скольжение ножа по коже, жадное прикосновение горячей руки. Расстегивается молния на джинсах, сползает резинка боксеров — напряженный, пульсирующий член ложится в ладонь, тонкие пальцы мучительно дразнящие пальцы касаются головки, заставляя глухо застонать, — и вдруг по телу разливается болезненно-трепетное наслаждение, не оставляющее в голове ни единой мысли. Брок утыкается лицом Гельмуту в шею, вдыхает винно-мускусный аромат, впивается в шею требовательным поцелуем-укусом — Гельмут втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Брок расстёгивает его брюки, смыкает кольцо пальцев на бархатистой коже, и у виска в горячем дыхании слышит сдавленное: — Помилуй… По ладони растекаются горячие капли. Гельмут запрокидывает голову, обмякает, и едва прикрывшись, перекатывается на спину. Брок обтирает руки салфеткой и довольно ухмыляется, глядя на разомлевшего любовника. Как школьники, право слово. Брок вытаскивает агрессивного вида насекомое из золотистых волос, накручивает на палец короткую прядь. Гельмут достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет, роняет две штуки себе на грудь и держит зажигалку настолько неловко, что Брок вмешивается во избежание парного самосожжения. Вдыхает крепкий горьковатый дым и следит краем глаза, чтобы забрать сигарету у Гельмута прежде, чем она догорит до фильтра. Тот смотрит с недоумением, сонно моргает и закрывает глаза. Брок недовольно фыркает — надо же было так себя заездить. Слушая размеренное дыхание, вытаскивает телефон, открывает приложение с недочитанной книгой и листает страницы, пока солнце не багровеет и не клонится за деревья. По обнаженным до локтя руками скользит сырой ветерок. — Гельмут, подъем. Мы тут околеем, причём ты — первый. Гельмут вздрагивает и садится рывком, чуть не припечатав Брока головой в нос. Осматривается, часто моргает и наконец выдыхает негромко: — Я, кажется, переоценил свои силы. — Да не то слово. Чем вы свои виноградники удобряете, что от вашего пойла так развозит? — Я уточню, — Гельмут потягивается, стряхивает остатки сна, с неожиданной живостью поднимается на ноги. — Спасибо тебе. Брок не спрашивает, за что — понимает скорее сердцем, чем рассудком. *** Следующим утром Брок просыпается поздно. Голова тяжёлая, ноют виски, напоминая, почему он всегда предпочитал вину пиво или на худой конец виски. Гельмута в постели уже нет, но внизу, на кухне, журчит вода — значит, не сорвался опять по вопросам государственной важности. Поплескав водой в опухшее лицо и почистив зубы, спускается на кухню, — крепким кофе пахнет уже на лестнице. — Доброе утро, — Гельмут сидит в гостиной, разложив на кофейном столике набор для чистки оружия. — Доброе, — нифига оно не доброе, и приближающийся сорокет чувствуется как никогда отчётливо. — Давай сегодня без спарринга, а? Я сгожусь только на грушу для битья. Скрип входной двери заставляет обоих повернуться. Гельмут рывком поднимается на ноги, ощупью берет с дивана оружие. Брок с присвистом втягивает воздух, чувствуя, как немеют руки и конвульсивно сжимается горло. В дверном проеме темнеет массивная фигура. Чёрный камуфляж. Чёрные нечесаные патлы. Чёрная маска на полморды. «Скорпион», готовый к стрельбе, и десяток разных прибамбасов на обвесе. Зимний, мать его, Солдат. А он даже не вооружён. Блядство. Гельмут стреляет первым — Брок не заметил даже, когда он успел вставить обойму в пистолет, — но Зимний без труда уворачивается, «Скорпион» огрызается короткой очередью. Гельмут падает на пол между окном и креслом — непонятно, задело ли его, и дыхание болезненно перехватывает, пульс заходится безумной барабанной дробью в висках. Брок бросается к нему, пригибаясь, пули прошивают обивку дивана и крошат деревянные панели в стене, щеку обжигают брызги мелких щепок. Из-под окна вновь стреляют. Идиот, сидел бы тихо и не высовывался, пока башку не снесли! Зимний Солдат вновь поднимает автомат, звенит стекло и грохочут по полу стреляные гильзы. Броку хочется заорать от ярости и раздирающего чувства вины — им конец, им обоим конец по его милости, — но у него в рукаве остался последний козырь. Паршивенький такой козырь, может быть, уже нерабочий — Зимнего кодировали и обнуляли десятки раз, и черт знает сколько хэндлеров сменилось после него. Захлебнувшись рваным, тревожным вдохом, Брок отчётливо произносит на паршивом русском вызубренные и сотню раз отработанные слова. — Желание. Ржавый. Семнадцать, — получается скорее «зьемнасать», но Зимний застывает. — Рассвет. Печь. Девять. Добросердечный, — мотает головой, глухо стонет через стиснутые зубы. Старый код явно вступил конфликт с новым, наслоенным поверх, и Зимний сопротивляется им обоим. «Скорпион» падает из его рук, затянутые в перчатки пальцы вцепляются в волосы, и стон переходит в глухой, протяжный вой. — Возвращение на родину… Чувствуя, что голос начинает подводить, Брок договаривает код. Зимний не смотрит на него. Не отзывается привычным «Готов подчиниться». Он стоит посреди комнаты, хрипло дыша, и закрывает руками лицо. — Возвращайся на базу, Солдат. Миссия отменена. Гельмут приподнимается из-за кресла, прицеливается. Брок вскакивает на ноги, наплевав, что может поставиться под пулю, жестом приказывает — или умоляет? — опустить оружие, мотает головой отчаянно. Не хватало вновь разбудить Солдата. Зимний на их пантомиму не реагирует. — Возвращайся на базу. Миссия отменена. Медленно, как чудовище из ужастиков категории В, Зимний поворачивается к Броку. Смотрит в упор. Мертвый синий взгляд пригвождает к месту, но Брок глаз не отводит. Он хэндлер. Он командир. Он решает, кому здесь жить и кому умирать. Если он не поверит в это сам, то Зимний тем более не клюнет. — Миссия отменена, — хриплым, сорванным голосом произносит Зимний и тяжелым, медленным шагом идёт к двери. Разгромленная гостиная утопает в пронзительной тишине.