Слайд-шоу

После того вечера Рома и Саша стали как никогда нежны и внимательны друг к другу. И хотя проявления этих чувств были явно искусственными, оба надеялись, что старания не пропадут даром. А чтобы отношения и вовсе начались с чистого листа, на упоминания Артема и Славы в разговорах наложили негласное табу. Макс навещал нечасто, но совсем не пропадал и время от времени позволял себе колкие, но не злые шуточки по поводу их союза. Пауль уехал. Обещанная Димой съемка в стрип-клубе постоянно откладывалась. Деньги таяли на глазах вместе с боевым настроем, а другой работы не предвиделось. Почему же Рома так и не позвонил Артему? На это нашлось несколько причин: первая — Рома все еще считал, что Артик сам решил остаться; вторая и главная — надежды на светлую жизнь, мягко говоря, не оправдались, очень не хотелось выглядеть жалким. Тут же вспоминались сомнения Вячеслава Андреевича в том, что Рома сможет обеспечить хотя бы достойные условия проживания. И последняя, третья причина — это бесконечные рассказы Макса. Причина косвенная, но все же… Макс часто рассказывал о любовных однополых историях своих знакомых или знакомых знакомых, и эти истории непременно заканчивались либо разрывом, либо разоблачением и сломленной жизнью, либо изменой с последующим инфицированием букетом половых болезней, которые отказывались лечить гомофобные врачи, либо лечение сопровождалось шантажом и оглаской. В такое статистическое однообразие было бы сложно поверить, если бы не история самого Макса и Виталика, а также Саши и ее Софи. Да и сама Ромкина история с Артиком выглядела тоже вполне завершенной и грустной. Образ Артема становился все более идеализированным и недосягаемым. Его не по годам мудрые суждения вызывали в Ромке благоговейный трепет и, не в пример рассказам Максима, дышали здоровым оптимизмом и верой в лучшее. И чем больше проходило времени, тем отчетливее Артик становился похож на икону, где-то за пределами этой реальности. Даже его гипотетический отказ от поездки теперь выглядел взвешенным и здравым решением. Отказался ли Рома окончательно? Нет, он все еще верил, что когда-нибудь… как только материальное положение станет хотя бы стабильным, он обязательно позвонит ему. Но даже тут подстерегал страх: а что будет, если Артем и тогда не согласится приехать? Это бы означало пережить всю боль расставания заново. Артемкин паспорт был единственным, что осталось от него. То, что это документ, а не сувенир и его необходимо вернуть, Рома отлично понимал, но расстаться с последним напоминанием не решался. Каждый день Рома откладывал отправку, словно паспорт был ниточкой, которая продолжала связывать их. И все же именно после той ночи Роман отправил его. Это, пожалуй, и стало отправной точкой для Ромы и Саши. Но как было сказано ранее, сближение давалось обоим непросто. Саша не была похожа на Иру, правильнее было бы назвать их антиподами, на Артемку она тоже не походила. Больше положительных примеров Рома не знал и отыскивал в Саше новые добродетели, за которые смог бы ее полюбить. Честно говоря, таких качеств нашлось предостаточно, например, Саша оказалась эрудированной, нетребовательной, без обычных женских драм и беспричинных перепадов настроения, которые так обожала Ира. Во многих взглядах Саша придерживалась «мужской» точки зрения, что делало понимание легким. Список достоинств венчала красота. Да, ее внешность не попадала под журнальные стандарты, более того, мальчишеский стиль и вовсе делал Сашу неприметной. Но небрежность в одежде оставалась по-женски продуманной, а своей короткой стрижке уделяла внимания и времени не меньше, чем если бы имелась коса до пояса. Черты лица правильные и точные, объемная грудь, гладкая чистая кожа, стройные ноги. И если бы Саша решила поменять стиль на «женский», она бы совершенно точно стала объектом вожделения самцов. Но как бы Роман себя ни уговаривал, как бы ни разжигал в себе пламя страсти, отношения упорно напоминали дружеские. С Сашей можно было целый день свободно общаться на интересные темы, Рома даже не забывал при этом любоваться ее внешностью, но, как дело доходило до постели, что-то менялось, и все шло совсем не так, как рисовалось в фантазиях. Сначала Рома списывал неудачи на взаимную стеснительность, потом на прошлый печальный опыт Саши, позже стал искать причины в себе — возможно, после Артема ему стало трудно перестроиться. Рома даже думал, что вообще утратил интерес к девушкам, но вспоминались «рабочие дубли», на съемочной площадке проблем не возникало, даже перед камерами, в присутствии десяти посторонних людей, под жаркими софитами он чувствовал себя свободнее, чем наедине с Сашей. Всякий раз, как только Рома начинал ласкать Сашу, ее словно парализовывало. Рома нервничал, Саша не выдерживала и брала все в свои руки: оказывалась сверху и стремительно заканчивала процесс ртом. И дело было даже не в том, что Рома не имел возможности противостоять ей физически, сама атмосфера происходящего ломала его волю, и раз за разом он оказывался в пассивной роли донора спермы. Попытки откровенно поговорить тоже ни к чему не привели — Саша считала, что Рома требует слишком многого, а точнее зажрался. И однажды с досады посоветовала ему обратиться к психологу. А в Ромкином мире, послать человека к психологу, было равносильно вообще в принципе послать человека куда подальше. Самооценка безнадежно падала, этому способствовало и отсутствие работы. Так что уже через два месяца Рома и сам себя не узнавал. Замкнулся, из дома выходил только по необходимости, если в очередной раз отправлялся на поиски работы. А когда приходил в гости Макс, то выпивал и, долго не задерживаясь, уходил спать. Теперь Рома ощущал себя ссыльным, и даже заключенным. Его вынудили уехать, и теперь он находился в обществе людей, которых, по сути, тоже не выбирал. Роме почему-то понравилось такое сравнение, и он стал охотно вживаться в роль узника. Почти ничего не ел, соглашался со всем, что предлагала Саша. В конце концов, когда Саша все-таки решилась поговорить о проблемах, Рома был полностью равнодушен не только к окружающим, но и к себе. «Это все из-за секса, что ли?» — отказываясь верить, спрашивала Саша. И когда Рома вяло пытался объяснить, что проблемы стали гораздо шире, то услышал презрительное: «Не думала, что для тебя это так важно…» Оспаривать, объяснять, доказывать ничего не хотелось. Депрессия приобретала вполне клинические масштабы, и если бы Рому все же обследовали доктора душевного здоровья, то непременно диагностировали бы какое-нибудь расстройство. О суициде он, правда, тоже не помышлял, но зато частенько представлял себе всевозможные несчастные случаи. Особенно нравились мосты. Рома мог часами стоять на них. Ощущать вибрацию конструкции и бездну под собой уже было волнительно, а если подойти к самому краю, где-то на середине, то и вовсе возникало жутковатое чувство полета. Ромке нравился весь путь по мосту, от начала и до конца. Хотелось найти пограничную отметку, где падение еще оставляло шансы выжить, но уже совсем небольшие. Надежда. Почему-то любой мост ассоциировался с надеждой. Мост прочно соединяет два берега — две противоположности, не нарушая их целостности и статуса. Он никогда не примет ни одну из сторон — он сам по себе; хотя и является порождением «правого» и «левого», мост живет, пока есть препятствие, которое нужно преодолеть. Рома обожал мосты за их внешний ритм, прозрачность и даже некую фантастичность форм. Недалеко от дома было сразу три моста. И в зависимости от настроения и необходимости Рома бывал на каждом из них. Особенно нравился узкий пешеходный мост. Рома через день ходил к телефону-автомату, чтобы позвонить Диме. Все еще не теряя надежду, что состоится обещанная съемка. Чаще сотовый Димы был отключен с бестактной формулировкой: «на счету абонента недостаточно средств». Иногда гудки все же проходили, но и тогда Дима отвечал нечасто. А когда удавалось услышать его голос, то это всегда был один и тот же быстрый диалог: «Ало? А, Рома, привет. Пока новостей нет. Обязательно перезвони послезавтра. Пока». И Рома шел обратно домой. — Можно попросить у вас прикурить? Рома вздрогнул от неожиданного обращения. Он, как всегда, остановился почти на середине моста и задумчиво всматривался вдаль. Потому внезапно появившийся рядом прохожий слегка напугал его. Рома молча достал из кармана зажигалку и протянул незнакомцу. Если быть точным, это был не совсем незнакомец — Рома видел его раньше дважды здесь же, на мосту. Однажды он попался навстречу и второй раз — к разочарованию Ромки, он стоял и курил как раз на том месте, где обычно останавливался сам Рома, тогда пришлось пройти мимо и лишить себя удовольствия созерцания вечернего летнего города. Ну не останавливаться же рядом… И теперь это третья их встреча. Ему было около тридцати. Старомодные усы, небольшие колючие глазки и пышные черные волосы, которые он по-пижонски откидывал рукой назад, гордо задирая подбородок. — Не помешаю, если чуть-чуть здесь постою… с вами? — прикурив и возвращая зажигалку, спросил он. Вопрос прозвучал непринужденно, но интеллигентно, потому ответить отказом Ромка не посмел, да и просто уйти было бы тоже невежливо. И Рома молча кивнул, зачем-то слегка отодвинувшись в сторону, словно освобождая место около перил, которого и так было предостаточно. — Я художник, — сообщил незнакомец. Он не спешил принять Ромкино предложение облокотиться на перила, а продолжал стоять лицом к Ромке, словно вынуждая обратить на себя внимание. Рома со вздохом тоже достал сигарету и закурил, наконец повернулся. — Я прихожу сюда на закате, — обрадованно продолжил мужчина, завладев Ромкиным вниманием, — так сказать, за вдохновением… — Да, здесь хорошо, — пришлось согласиться Ромке. — А вы? — Что я? — Ну вы почему сюда приходите? — Просто так, — ответил Рома, не желая вступать в доверительные беседы с первым встречным. — Меня зовут Николай, — словно уловив Ромкину настороженность, представился незнакомец. — Очень приятно, — соврал Рома, но сам представляться не спешил. А про себя удивился тому, насколько ему не понравилось имя Николай. Можно было бы сократить, например Ник, но вслух, конечно, Рома бы так не посмел назвать. Николай же молчал, явно ожидая узнать его имя. — Роман, — все-таки сдался Ромка. Ник протянул открытую ладонь для рукопожатия. Кажется, он был слегка нетрезв, оттого и словоохотлив. Рома пожал протянутую руку и уже собирался попрощаться… — Вы простите меня, Роман, за навязчивость, — снова опередил новый знакомый, — но я недалеко живу и часто бываю здесь. Вижу людей, которые, как и вы, останавливаются, но редко кого встречаю дважды и уж тем более не встречал тех, кто бывает здесь так же часто, как и я. Потому и решил обязательно с вами познакомиться. Это ничего не значащее объяснение почему-то подкупило Ромку, и он решил остаться. — …Небо — это то, что связывает нас с началом начал, и дело даже не в религии, а в самом небе. Землю давно изгадили и загримировали цивилизацией, словно наложили на нее толстый слой клоунского грима. Моря и океаны прекрасны, но для художника они неинформативны и скупы на свои внутренние тайны, тем более что представить их в отрыве от неба все равно достаточно сложно. Морские пейзажи — это всегда противопоставление воздуха воде, с пошлой и неизменно ровной линией горизонта, словно след от резинки трусов, делящий тело на «приличную» и «неприличную» половины. И если на холсте имеется еще и кусочек берега, то и вовсе какая-то жалкая мерзость выходит. Только небо выше всех этих границ. Такое же небо видели в далеком прошлом, с ним были связаны самые сокровенные надежды, и глядя на него рождались лучшие идеи и шедевры человечества… Я вам так скажу: если видите посреди холста горизонтальную полосу, то тысяча к одному — это ширпотреб, дрянь, а не искусство! Я не пугаю вас, Роман, своей категоричностью? — учтиво, но не без удовольствия весело осведомился Николай. — Вам, как художнику, виднее, — уклончиво ответил Рома, с радостью про себя отметив, что это нечаянное знакомство сумело вырвать его из потока серых мыслей. И хотя он лично не имел ничего против маринистов, возражать не стал. — Значит, вы пишете чистое небо? — Нет. Загрунтованный холст — уже как кусочек неба. В небе я лишь черпаю вдохновение, а пишу я людей, точнее их скрытые желания и страхи, добродетель и подлость, мне интересен поиск точки равновесия их личности. Там, где слабость становится силой, ненависть — любовью, где гордость переходит в стыд… — И получается находить? — с сомнением спросил Рома. — А вы, Роман, интересный и проницательный собеседник! — вместо ответа похвалил Ник. — Это, действительно, непростая задача. Признаться, я потому и решил с вами познакомиться, мне интересна ваша «точка» как человека, который, как и я, чувствует потребность приходить на это место. Ромка поежился, словно его только что попытались раздеть, и опасливо спросил: — Для чего она вам? — На это у меня две причины, — охотно отозвался Николай, — первая, как я уже говорил, — художественная, та, по которой я пишу портреты, ну и вторая — личная… возможно, если мне удастся понять вас, я смогу ответить на вопрос, кто же я. — Не уверен, что оправдаю ваши надежды, — иронично ответил Ромка, пораженный как внезапной обескураживающей откровенностью собеседника, так и его нескрываемым эгоцентризмом. Но, видимо, Николай был влюблен в себя искренне, давно и безнадежно, потому иронии не уловил. — Я и сам в это не очень верю, — совершенно серьезно ответил подвыпивший живописец, — но было бы глупо упустить такой шанс. Я же уже говорил, что вы единственный человек, который приходит сюда и останавливается именно в том же месте. А это значит, что между нами непременно есть нечто общее. — И что мне нужно теперь делать? — с деланной серьезностью спросил Рома. — Мне необходимо узнать вас лучше, — заявил Николай, — чтобы понять вашу внутреннюю вселенную. Ну и, конечно, какое-то время придется потратить на создание эскизов… — То есть вы предлагаете мне стать натурщиком? — Если угодно, — поморщился Николай, — но это не совсем так, я бы предпочел называть вас прообразом, моделью. Мне нужны не абстрактные формы, а именно ваше персонализированное «Я». Ромка вспомнил своих «моделей» и как они показывали ему свое «Я» и, вздохнув, сказал: — Тогда уж лучше прообраз, чем модель… — Вы согласны?! — воскликнул Николай. — Почему бы и нет? — пожал плечами Рома. Он и сам не понял, почему согласился. Это было легкомысленным решением, но именно легкомысленности ему сейчас и не доставало. — Отлично! Тогда предлагаю выпить кофе, и вы расскажете немного о себе. — Постараюсь. — Это здесь, рядом, — с суетливой готовностью отозвался Николай. Идти действительно оказалось недалеко — за мостом, через дорогу. Сталинская высокая пятиэтажка, впитавшая в себя суровость времен, со следами советского ампира и эркерами, похожими на сторожевые башни, нависала над узкой улочкой, потеснив приземистые соседние дома. — Я думал, кофе мы будем пить в кафе, — смутился Рома, когда они подошли к парадной двери. — Я варю отличный кофе! — заверил Николай. — К тому же работать нам все равно пришлось бы в мастерской, а у вас заодно будет время привыкнуть к обстановке. Мысли о сексуальной подоплеке их знакомства Ромку не пугали. Не то чтобы он был готов к этому, скорее просто уверен, что никакого недопонимания не возникнет. И было забавно ощущать себя в роли девицы, которую склеили по дороге домой. Это будоражило сознание. Квартира оказалась просторной, но, как предупреждал Николай, она скорее напоминала творческую мастерскую, для привычной домашней мебели здесь почти не нашлось места. От самой двери на полу стояли подрамники разных размеров, на стенах, без всякого эстетического умысла, висели бесчисленные полотна, принадлежащие, видимо, кисти хозяина квартиры. На многих из них действительно были изображены люди, но оказалось немало и абстрактных сюжетов. Как и предполагалось, экспрессивное буйство красок эпатировало и убеждало в правдивости догадок по поводу экстравагантного мировоззрения Николая. Это было настолько ожидаемо, что Ромка даже слегка расстроился из-за отсутствия приятного сюрприза, хотя с вежливым интересом и продолжал рассматривать фантасмагорические творения. Когда Николай появился с двумя чашками кофе на миниатюрном подносе, Ромка изучал вертикальное полотно с одним весьма известным политиком, но изображенным с огненно-рыжими волосами и в балетной пачке. — Не суди строго, — прокомментировал работу Николай и отдал одну из фарфоровых чашек Роману, — нынешние либералы обожают подобный китч. Такое «искусство» им кажется утонченным и современным, а художник должен служить народу, иначе он сдохнет с голоду. — А мне нравится, — пожал плечами Рома, — пафос явно карикатурный, а потому сама работа непретенциозна: есть легкость подачи, нетривиальный гротеск, отточенная уверенная техника… — Вот как?! Не ожидал услышать такой оценки — приятно, но перехваливать все равно не стоит, я и сам знаю, что это не шедевр. — Не люблю шедевры, — манерно поморщился Ромка, сам удивившись неожиданному проявлению у себя максовских привычек, которые так раздражали, и, словно спохватившись, уже серьезно добавил: — От шедевров тянет нафталином, а их непоколебимое совершенство унижает зрителя. — Отчасти я с тобой согласен, но разве не к ним должно стремиться любое искусство? — Против новых шедевров я ничего не имею, просто мне не нравится, когда древность диктует свои узкие каноны красоты, накладывая собственные штампы на современность. И откуда в Ромке такие слова взялись? Не иначе как прошлые беседы с Вячеславом Андреевичем сказывались. — Похоже, Роман, ты для меня настоящая находка! И общего в нас куда больше, чем я мог себе представить. А ты часом сам не рисуешь? — Нет, я фотограф. И тоже ищу точки равновесия людей, но в другой плоскости. — Неожиданно… — Николай был явно озадачен и даже с какой-то ревностью спросил: — И в какой же плоскости ты работаешь? — В самой, что ни на есть, горизонтальной — обнаженная натура, — неожиданно быстро для себя подобрал определение Рома. — Эротика? — осторожно и даже с какой-то брезгливостью уточнил Ник. — Скорее порно, — честно и даже с вызовом ответил Рома. Ему стало любопытно, как отреагирует Ник. Это можно было назвать небольшой провокацией. Николай задумчиво помолчал и серьезно изрек: — Теперь я совершенно точно хочу найти твою точку! Такой короткий и даже деликатный ответ окончательно подкупил Романа. Николай рисовал страстно. Карандашные наброски один за другим отправлялись на пол. Некоторые из них он поднимал, что-то поправлял и снова бросал на пол. — Почему же ты решил снимать порно? — все-таки позже спросил он. — Случайно, а потом… мне понравилось находить красоту там, где другие видят пошлость. — Кажется, я тебя понимаю, но все же порно лежит за рамками… — Искусства? — закончил Ромка. — А кто установил эти рамки? Опять древние шедевры? — Зритель, Роман. Зритель, который платит. — За порно платят, — пожал плечами Рома, — но я бы занимался этим и бесплатно. Люди создали себе тесные клети и внутри уже все перекопали в поисках прекрасного, какой смысл искать там же? — А вот тут я не соглашусь: красивое и «приличное» часто сочетается, а значит, теоретически и признание проще получить. — А завтра это признание так же легко заберут, потому что прошла мода? Нет, я за честность: делай, что нравится, и даже если это никому не нужно, хотя бы просто получишь удовольствие от процесса… — Мда, — рассмеялся Николай, — честно говоря, не думал, что ты так рьяно станешь отстаивать свою крамольную позицию. То, что ты этого не стыдишься, делает тебе честь, однако вынужден все-таки возразить. Жизнь за границей меня научила простому правилу: свобода прекрасна только когда у тебя на нее есть деньги, в противном случае это не свобода, а угрюмая нужда. Свобода — штука непомерно дорогая. Не стану тебя переубеждать, думаю, в действительности ты все же более благоразумен и не станешь снимать порно бесплатно, во имя человечества. И даже наоборот, скажу банальность: старайся всегда продавать работу как можно дороже, это заставляет и тебя работать лучше и зрителя относиться с уважением. — Да, порно — это коммерческое искусство… — ощетинился Ромка, решив, что Ник намекает на изначально продажную суть порно. — Я не про коммерцию как таковую, а про стимулы для художника. Делая скидки на свои работы, ты и сам начинаешь позволять себе делать скидки в качестве. Цена за твои работы есть цена твоего мастерства, зачастую деньги — единственная объективная оценка, потому и не занижай ее, не бойся торговаться, как старый башмачник, вот я о чем… — Учту, — смягчившись, усмехнулся Ромка. Когда поздним вечером он возвращался домой, то ощущал позабытую легкость, словно, пока Николай делал эскизы, из головы исчезали тяжкие и залежалые мысли. Рома будто вспомнил себя, вынырнул из какого затяжного темного сна. И сейчас не мог надышаться реальностью. Даже весь бескрайний мегаполис вдруг стал понятным и родным. Николай сказал, что на эскизы ему потребуется три дня, Ромка согласился. Что же касается сексуальной подоплеки, то она, безусловно, присутствовала или, правильнее сказать, витала в воздухе. Ни одного слова, которое бы на это указывало, или действия совершено не было, кроме разве что момента, когда Николай попросил раздеться, так сказать, во имя искусства. Рома, не раздумывая, снял с себя толстовку, оголив сильно исхудавший торс, но джинсы снимать отказался. Был азарт, хотелось узнать, как поведет себя Николай, станет ли уговаривать, настаивать. Он не стал. Отсутствие попыток с его стороны и расстроило, и порадовало одновременно. Может, оттого, что Рома не знал, чего именно от него ожидают. Удивительно, но в данной ситуации пассивная роль была предпочтительна для Ромки, он словно готовил себя к смирению всю свою «депрессию», даже само знакомство располагало к этому. Но пугала неизвестность, и как только Ник закончил рисовать, Ромка оделся и ушел, решив дать себе еще время для моральной подготовки. Во второй день рисовать начали с утра. Николай никак не мог отыскать «нужную точку». А Рома прилежно принимал необходимые позы и отвечал на все вопросы, которые задавал Ник, даже на неловкие. Сам Николай был немногословен, но зато внимательно слушал. Если вопросов у Николая не находилось, а такое тоже случалось, Рома молчал. Такая неторопливая отрывистая беседа помогала разобраться в себе, словно Рома оказался на приеме у психоаналитика… настоящего психоаналитика. Честно говоря, конечный результат рисования его совсем не интересовал. Иногда Рома даже забывал, что позировал. Без всякого чуда и внезапного озарения, по капельке, по крупинке, все больше и больше увлекаясь, Рома заново отстраивал свой рухнувший мир. Николай упрямо просил раздеться полностью и, получив стандартный отказ, не расстроившись или просто не подавая виду, продолжал работу. Отсутствие настойчивости и фантазии вызывало в Ромке досаду, но и соглашаться «без боя» было неинтересно и даже как-то унизительно. Других попыток не было. Можно было даже подумать, что Рома нафантазировал себе, что между ними есть влечение, но теперь он и сам обладал тем даром, о котором когда-то ему говорили и Артик, и Алиса, то самое шестое чувство, позволяющее определять наличие этого самого влечения. На третий день говорили меньше. Николай часто прерывал рисование, отходил в дальний угол комнаты и оттуда подолгу пристально смотрел на Ромку. Потом возвращался и снова брался за карандаш. — Расскажи о самом ярком событии в жизни, — попросил Николай, стоя в дальнем углу. — Хм… самое яркое обычно бывает самым интимным, — настороженно ответил Рома. — Совсем необязательно, — пожал плечами Николай, — но если не хочешь, не отвечай… — Я не знаю, какое из событий можно считать самым ярким, но, пока мы тут рисуем, я почему-то часто вспоминаю одну свою знакомую, она тоже любила рисовать… Кстати, и тогда на мосту, я вспоминал ее. Мы друг друга почти не знали, но так получилось, что она предложила заняться сексом… на крыше многоэтажки. — Начало уже интригует, — неискренне восхитился Николай, подошел к столу и опять принялся за рисование. — Дело не в сексе. Конечно, удовольствие имело место, но теперь я вспоминаю об этой встрече не поэтому. — Так, значит, секс все-таки был? А я уж подумал, что если малознакомая девушка предлагает секс на крыше, то стоит ждать чего угодно, но только не секса на крыше или, по крайней мере, не с ней… — На пол полетел очередной набросок. — Да, такое не каждый день бывает, — с досадой улыбнулся Ромка, провожая взглядом падающий листок. Сейчас он и вправду не об этом хотел рассказать, а ироничные ремарки раздражали. — Прости, — заметив Ромкино замешательство, извинился Николай, — продолжай — не перебиваю. — Было в этой встрече что-то неуловимое и скользящее. Каждая секунда наполнялась каким-то особым смыслом, которого я понять не мог, да и она, наверное, тоже… Я пришел туда одним человеком, а ушел совсем другим… Произошло что-то мистическое, похожее на химическую реакцию, когда два вещества смешиваются, а потом получаются два совершенно новых… Всего за один час она объяснила мне то, чего бы я сам не смог понять и за целую жизнь. И дело даже не в словах, и даже не в их значении. Весь разговор был как зашифрованное послание. Мне казалось, что просто повезло с тем, чтобы получить тот самый неожиданный и экстравагантный секс, а общение — это всего лишь бонус. А вот теперь, чем больше я думаю об этом, тем отчетливее понимаю, что ценность той встречи как раз и была не в сексе. Секс и был всего лишь предлогом. Если бы не эта встреча, моя жизнь, возможно, сложилась бы сейчас иначе. — Хм, интересное заключение, — уже без иронии заметил Николай, — в твоем возрасте обычно дело всегда бывает именно в сексе. Что же она такого тебе сказала или объяснила? — То, что мне было тогда больше всего необходимо… — Секс получил, необходимые знания — тоже… Что же тогда тебя в этом беспокоит? — Николай оторвался от работы и внимательно посмотрел на Ромку. — Я подумал… — Ромка едва подвигал затекшей рукой, на которую опирался, — как просто бывает не заметить главного, если думать только о том, что тебе хочется. Ведь она могла дать мне все ответы, а я взял только то, что лежало на поверхности. Как будто прочитал лишь первую страницу книги. — А ты уверен, что она захотела бы дать тебе больше, чем дала? Прости за каламбур. — Возможно, и так, но я даже не попытался — слишком был занят собой… — Тогда, может, стоит разыскать ее? — Это уже вряд ли… сейчас она, наверно, за границей, как и собиралась. — Значит, опять не хочешь попытаться? — Я же говорю, дело даже не в ней и не в том, чтобы отыскать ее, — Ромка вздохнул, — тогда на крыше словно был какой-то перекресток или портал, как в фильмах, на котором мы оказались с ней вместе. Находясь там, я мог повернуть свое будущее в любую сторону, и сейчас мне кажется… я сделал неправильный выбор. — Сейчас бы ты поступил иначе? — Не знаю, — честно ответил Роман, — но есть чувство, что что-то безвозвратно упустил… — Или тебя просто пугает будущее? — Нет, оно не пугает. Пугает, что я выбрал не свой путь и живу не свою жизнь. — А ты фаталист. Хотя, если честно, то со мной за тридцать два года жизни ничего подобного не случалось. Были, разумеется, моменты внезапной, оттого и испепеляющей страсти, были и мгновения покаяния, но чтобы «два в одном»… Да и на крыше секса у меня тоже не было… Даже завидно. Утешь меня, скажи, что твоя незнакомка была некрасивой или у нее грудь волосатая! — Не могу — она была очень даже красивой! — мечтательно вздохнул Рома. — Жестокий ты, Рома! — грустно усмехнулся Николай. — Давай прервемся ненадолго… — Я не устал… — очнулся от своих раздумий Рома. — Зато я устал! — рассмеялся художник. — Глаз замылился. Ник отложил карандаш, встал и подошел к подоконнику, на котором лежали сигареты. — А тебя тоже интересуют девушки? — спросил Рома. Вопрос явно был провокационным, но Рома не боялся показаться бестактным, в конце концов, Николай сам настаивал на откровенности. — Больше, чем ты думаешь, — не поворачиваясь, но все же с напряжением ответил Николай. На следующий вопрос Рома не решился. Он так и сидел в одних джинсах на диване. И именно сейчас был готов к любому повороту событий, словно снова оказался на каком-то перепутье, о котором только что рассказывал. Как Рома это почувствовал? В нем не было никакого страха и никаких эмоций, вообще; он одинаково легко мог принять сейчас любое решение. А Николай все так же молча, задумчиво курил в открытое окно. Пауза становилась тяжелой. — Можно мне позвонить с твоего телефона? — спросил Рома, когда почувствовал, что момент упущен. — Да, конечно, он в коридоре на стене, — не отвлекаясь от созерцания набережной за окном, буднично ответил Ник. Рома еще секунду помедлил, потом все-таки встал и вышел в коридор. Телефон был тем самым, черным дисковым аппаратом советских времен. Рома по памяти набрал длинный номер Димы. Дима ответил почти сразу, и голос его был довольным. Он наконец-то договорился с директором клуба, и завтра там можно фотографировать. Рома даже не сразу поверил, потому как отказы уже стали традицией. Это была отличная новость! Рома вернулся в комнату. — Почему ты спросил меня о девушках? — Николай, кажется, курил вторую сигарету подряд. — Не знаю, — пожал плечами Рома. Теперь он уже не был готов к этому разговору, так сказать, запал прошел. — Просто ты взрослый мужик, а живешь один, вот я и спросил. — Я был женат, но три года назад мы развелись. — Почему не женишься снова? — скорее из вежливости, чтобы не молчать, а не из любопытства спросил Ромка. — С меня пока достаточно одного брака, может, как-нибудь потом… — Понятно… — неопределенно подытожил Роман, все еще оставляя шанс закончить этот разговор. — Что же тебе понятно? Вместо ответа Рома вздохнул, встал с дивана и тоже подошел к открытому окну, неторопливо закурил и повернулся к Николаю, оказавшись от него на расстоянии вытянутой руки. Тот все еще вопросительно смотрел на Ромку, ожидая ответа на свой вопрос. И тогда Рома, без смущения, спросил в лоб: — А с парнем у тебя было? — Нет, — слишком быстро ответил Николай. Рома молчал. Было в этом ответе какое-то лукавство, но уже стало все равно, и уличать его во лжи не хотел. Но и говорить… — Когда я учился на последнем курсе в художественном училище, — оборвав Ромкины мысли, Николай продолжил: — Я был любимчиком у одного немолодого преподавателя. Даже сказал бы, что он пожилой. Он оказывал мне знаки внимания и всегда говорил, что я талантлив, но ленив. Сокурсники подшучивали. Ходили слухи, что этот учитель — гей. Ну и меня всячески запугивали тем, что, дескать, не просто так он со мной возится и есть в этом его тайный умысел. Но шутки шутками, а меня начинало раздражать такое его компрометирующее обращение, то руку на плечо положит, то может даже по голове погладить при всех. Да и оценки ставил лучшие во всей группе. В общем, товарищи на меня косо смотрели, но и лишиться милости наставника перед выпуском было бы безрассудным, и я терпел. Может, это и не связано, но на волне тех шуток одногруппников ко мне стал проявлять интерес еще один молодой человек. Он учился вместе со мной и даже, если честно, нравился мне. Но ничего серьезного не было — обычная симпатия. Натурщицами нас не баловали, а потому часто приходилось рисовать друг друга — это было обычной практикой. И вот однажды, после занятий, он рисовал меня, а я был, как ты сейчас, по пояс голым. Мы разговаривали на всякие возбуждающие юношеские темы, он подошел, чтобы поправить позу, и вдруг… поцеловал меня. Неожиданно, жадно, взасос, как говорится… Я даже не сразу понял, что произошло, а когда пришел в себя, отталкивать его было уже глупо и поздно. В этот единственный неподходящий момент и вошел в класс незабвенный Борис Семенович, который так любил распускать руки. Мне и так стыдно было, а то, что этот старый мамонт нам мораль стал читать о нравственности, и вовсе выбило почву из-под ног. Ну я и заявил, что уж кто, как не он, должен был понять наш порыв. Старик чуть за сердце не схватился, оскорбился, выгнал нас вон и запретил посещать его занятия до конца года. Правда, он никому ничего не рассказал, и позора удалось избежать, даже выпускной экзамен принял на пять, но руки он больше не подал. Сухо поздравил с окончанием и все. — А что же с этим парнем? — С парнем? — удивился Ник. — Ничего. После того инцидента даже думать не хотелось об этом, мы были слишком напуганы возможными последствиями. Так что он свои знаки внимания тоже прекратил. — И вы даже с ним не поговорили об этом? — Не о чем было разговаривать! Нелепая шалость — не больше, которая грозила обернуться отчислением и дурной славой. — Но ты же сам сказал, что он тебе нравился. — Я тогда подумал, что это была просто слабость от переизбытка гормонов. — С тех пор столько времени прошло, неужели и сейчас так сильно напуган, что не попробовал еще раз? — задумчиво спросил Рома. — После училища была армия, затем устроился декоратором в театр, там познакомился с Элен — мы поженились; потом в стране был путч и неразбериха, театр закрылся, и мы с Элен уехали к ней, во Францию. — Ого, повезло! — Да, повезло, но не в том, о чем ты подумал. Европа сформировала меня как художника, дала внутреннюю свободу, а вот с женой повезло меньше, хоть и любили друг друга. Это на первый взгляд только мы все одинаковые, а как начинаешь жить вместе, все бытовые условности и различия как занозы в отношениях становятся. И когда я принялся работать над мужской серией, Элен и вовсе стала меня ревновать ко всем подряд. В общем, бросила она меня, развелись, и меня выперли из солнечного Марселя обратно на серую историческую родину. — Что за мужская серия? — Ничего особенного — заказ на декорации и афиши. Я нанимал натурщиков, с этим там проблем нет, правда, позируют в основном не натуралы, сам понимаешь… Комплексов у них тоже нет — свободные нравы, так что и глазки строили, и не раз намеки делали. Вот Элен и приревновала, для нее это стало просто последней каплей. А еще, как назло, стиль письма я выбрал андрогинный. Все мужчины женственные, а женщины — наоборот мужеподобные. Через эти образы я транслировал единую суть полов. Она же в этом усмотрела оскорбительное возвышение мужской красоты над женской. Я пытался разубедить ее, но, оправдываясь, волей или неволей снова стал размышлять над своей неузнанной природой. Вот так и получается, что жизнь как будто специально меня в который раз на этот путь подбивает, вроде временами и испытать хочется, чего греха таить, а никак до дела не доходит. Все на уровне несмелых фантазий. А теперь и вовсе думаю: раз оно так оборачивается, то нужно ли оно мне? И что самое смешное, не ты первый, кто меня считает таковым. — Речь ведь не о том, было у тебя или не было, а о том, хочется тебе этого или нет, — осторожно заметил Рома. — С этим не поспоришь, тут ты, пожалуй, прав. Хотя, с другой стороны, словно оберегает меня кто-то… вот взять тебя, ты же раздеться отказался полностью, почему? — Это как с маринистами, если бы я разделся, то на моем теле непременно осталась бы горизонтальная полоска от трусов, та самая, которую ты назвал первым признаком пошлости, помнишь? — усмехнувшись, уклончиво ответил Рома. — Помню, но это же была метафора! — растерянно возразил Николай. — Я понимаю, сейчас это тоже была метафора. — Тогда в чем все-таки проблема? — Проблема не у меня, Ник, а у тебя. — Вот как?! — Николай даже пропустил уменьшительное имя, наконец-то сказанное Ромкой вслух. — И в чем же она? — Ты боишься себя, боишься позволить лишнего, оттого и врешь себе. А собственную свободу видишь в деньгах. Потому что в них проще и логичнее искать, но ее там нет. И «точку сборки» свою тоже не там ищешь, потому и найти не можешь. — Тогда, может, ты мне поможешь? — с какой-то обидой и даже капризными нотками спросил Ник. И наконец-то в этом вопросе прозвучал тот самый долгожданный, отчаянный и неприкрытый намек на интим. — Нет, Ник. Ты сейчас хочешь этого не потому, что тебя влечет. Ты заставляешь себя, чтобы убедиться, что ты все же «не такой», и это будет очередная ложь самому себе, которая запутает тебя еще больше. Ты хочешь попробовать, чтобы потом с чистой совестью сказать: «Я это сделал, и мне не понравилось». — О боги! А ведь ты прав! — Николай все-таки не выдержал близкой дистанции, отошел и сел на диван, на котором обычно сидел Рома. Он тяжело опустил голову, обхватив ее руками, и бессильно спросил: — И что же мне делать? — Не знаю… на твоем месте я бы для начала отыскал того одногруппника и поговорил. Тебе уже тридцать, ты ничего от этого не потеряешь, и учитель больше тебя не заругает. Неважно, каким окажется разговор, и неважно, чем он закончится, в любом случае ты поймешь о себе намного больше, чем за последние десять лет, — Рома тоже отошел от окна, взял свою рубашку с дивана. — Мне пора… — А как же портрет? — спохватился Николай. — Наши три дня истекли, эскизов более чем достаточно — я тебе больше не нужен. — Придешь посмотреть конечный результат? — С удовольствием — стараясь придать голосу бодрости, ответил Рома. — Когда можно взглянуть? — Не болтай глупости — приходи, когда захочешь, буду ждать. То ли хорошие новости от Димы придали сил, то ли просто внезапно угас огонек Ромкиного любопытства, а может, за эти дни Рома разобрался в себе, но, так или иначе, вдруг пришла легкость. И не было никакого разочарования или сожаления о сделанном или несделанном. Саша была не в восторге от нового знакомства Ромки, но виду старалась не подавать. И в последний день она все-таки не выдержала и начала тот самый разговор, который когда-то пренебрежительно оборвала, оставив Ромку наедине со своими трудностями в реализации сексуальных желаний. — Знаешь, Рома, мне не очень удобно обсуждать интимные вопросы вслух. — Тогда зачем все-таки решила обсудить? — осматривая содержимое холодильника, поинтересовался Ромка. — Ну хватит замыкаться, я же вижу, что между нами… не все гладко… и меня это тоже тяготит. Если ты считаешь, что нам обязательно стоит об этом поговорить, — я готова. — Не прошло и месяца, — ехидно заметил Ромка, — а ты уже готова к диалогу? Рома не набивал себе цену, теперь ему уже и правда было все равно. Это чувствовала и Саша, потому пропустила мимо ушей его сарказм. — Ну прости, я была не права, мне следовало выслушать тебя… — Не за что… — смутившись, буркнул удивленный Рома, такого просительного тона он за Сашей не помнил. — Я должна была тебе сказать, но побоялась обидеть, а получилось только хуже… — Что должна была сказать? — Ну, если честно, то мне жутко больно, когда это происходит… — Саша запнулась и со вздохом, глядя в потолок, краснея, закончила: — Вагинально. — Почему? — Я не знаю. Может, дело в размере. Но ощущение такое, словно туда зонтик втиснули и на кнопку нажали… Еще и после целый день болит… Рома растерянно молчал, не зная, что ответить, и вдруг почувствовал эрекцию. Это, разумеется, было неуместным, но и неконтролируемым. Саша была хоть и недосягаемым, но все еще желанным объектом, да и долгое воздержание, видимо, давало о себе знать. А Саша продолжила: — Понимаешь, я, конечно, могу потерпеть иногда, но удовольствия от этого не получаю. — Я могу быть осторожнее… — робко предложил Рома. — Давай попробуем… Момент был историческим, то, что так просто далось в самый первый раз, стало недосягаемым после, несмотря на все Ромкины старания; и вот теперь Саша снова лежала перед ним на спине, раздвинув ноги. Появилась надежда, что все изменится и станет приятным, желанным и частым. — Ну как? — спросил Ромка, двигаясь медленно и осторожно. — Не больно, — напряженно ответила Саша, — можешь быстрее… И Рома ускорился, но ненадолго. Вдруг Саша выгнулась, издав стон то ли от боли, то ли от удовольствия. — Что-то не так? — Нет, все в порядке, — неискренне ответила раскрасневшаяся Саша. — Тогда продолжим? — На первый раз достаточно! Ложись — закончим как обычно! Рома не лег, тогда Саша упрямо потянула за руку, уложила на постель и привычными отточенными движениями рук меньше чем за минуту заставила его кончить. — Я не знаю, как это объяснить, — виновато оправдывалась Саша после. Рома молчал. — Я не могу заставить себя поверить в то, что я этого хочу. — Ну тебе хотя бы было приятно? — с надеждой спросил Рома. Теперь замолчала Саша. — Ни одной секунды? — Сначала было… но все эти движения… прости, Ромка! Мы вечером еще раз попробуем, обязательно! — заверила Саша, готовая заплакать. Но вечером попробовать не получилось — в гости пришел Макс. Он несколько дней ночевал у Виталика. И, судя по виду, ничего нового или хорошего та встреча ему не принесла. Нет, он не был, как Рома, в депрессии, просто в последнее время он философски относился к неудачам на личном фронте. Надо признать, та единственная съемка и правда пошла ему на пользу. Макс не страдал больше излишней эмоциональностью и даже манерности поубавилось. Словно он доказал себе нечто, что придавало ему уверенности в себе, и лишних аргументов уже не требовалось. Это было заметно: в его суждениях появились жесткость и добавилось какого-то низкопробного, дешевого цинизма. Но, как и прежде, он все же иногда ездил к Тальке с формулировкой: «Для здоровья, чтобы жопа мхом не заросла». Возвращался удовлетворенным и грустным, на утро грусть проходила, и Макс снова был жизнерадостным и энергичным. Жил неделю, иногда чуть больше, потом снова брал свой джинсовый рюкзачок, на молнии которого болтался маленький розовый мишка, и отправлялся к Тальке… дня на три. Это уже стало привычным. Между собой Рома и Саша называли его цыганом и неоднократно предлагали окончательно осесть у них. Даже Рома уже не был против — все равно личная жизнь с Сашей не клеилась, а уж если без личной жизни, то даже лучше, если кто-то будет еще в доме — отвлекает от мыслей о необходимости этой самой личной жизни. Но Макс отлично понимал их скрытые мотивы. — Ага, ща! Чтобы вы меня потом виноватым сделали, что у вас ничего не сложилось?! — Не болтай глупости, — неискренне воскликнула Саша, — ты нам совсем не мешаешь! — Нет уж! Вот поссоритесь окончательно, тогда я с радостью к вам перееду! — Если мы поссоримся, тогда уже и вместе жить не будем. — Ну, это ваше дело, — безразлично ответил Макс, доставая из рюкзака свои пожитки. Макса не посвящали в проблемы взаимоотношений, по крайней мере, этого не делал Рома. Но то, что у них не все гладко, было видно и так. Раньше Макс открыто не верил в перспективность этих отношений и уговаривал всех «одуматься», сыпал аргументами о том, какие они разные и как вредно выдавать желаемое за действительное. — Вы же отличные друзья, ну зачем вы все портите? — Не твое гомосячье дело! — оборвала его Саша. — Кто бы говорил! — не обидевшись, напомнил Макс. — Может, не стоит такими словами друг друга… обзывать? — встрял Рома, больше обращаясь к Саше, защищая Макса. — И что от этого поменяется? — усмехнулась Саша. И, не дождавшись ответа, продолжила: — Я до магазина — не скучайте! — и хлопнула дверью. Рома молчал, ему было стыдно за Сашу. — Вообще, с этими словами: «пидор», «гомосек», «петушок» — интересная метаморфоза, — вдруг начал Макс, словно оправдывая Сашу, — в обычной жизни они имеют оскорбительный окрас. Но между собой эти слова употребляются больше по прямому назначению и без всякого умысла унизить или задеть, в крайнем случае — слегка подшутить. Макс снял футболку и надел домашнюю, которую только что достал из рюкзака. — И от этого ругательство перестает быть ругательством? — буркнул Рома и невольно отвернулся, потому что Макс без стеснения принялся переодевать джинсы. — Если афроамериканец будет кричать другому афроамериканцу, что тот черный, этим вряд ли получится оскорбить, поскольку сам такой же. И совсем другое дело, если им укажет на это белый. Чувствуешь разницу? Рома чувствовал. — Есть и еще одна причина, — продолжил Макс, разложив свои вещи, — ревностным определением условной нормы, как правило, обеспокоены те, кто находится в границах этой самой нормы. Они с гордостью или, по крайней мере, без стеснения могут заявить о своей «правильной» ориентации и научить жить остальных. Отклонения от нормы в их понимании — блажь, слабость и мерзость, люди второго сорта. Им и в голову не приходит, что ни инвалиды, ни гомосексуалы не выбирали своей участи, более того, большинство из них предпочло бы прожить совершенно обычную жизнь. Как ни крути, но этот мир жестко отстаивает границы нормальности. Выдающийся писатель, лишившись ног, останется профессионалом. И его, скорее всего, окружат заботой, оставив в рамках нормальности, но спроси его самого: чего бы он хотел, остаться в социуме из-за своего таланта и признания, или из-за того, что просто ни чем не отличается от остальных? Рома промолчал, считая вопрос риторическим. — А как бы ты сам ответил на этот вопрос? — все-таки настоял Макс, устало плюхнувшись в кресло, закончив со своим гардеробом. — Я бы выбрал ноги, — пожав плечами, честно ответил Рома. — Вот именно! Чайковского слушают во всех странах, и никому и в голову не приходит всерьез обесценить его талант лишь за сексуальные предпочтения. Но если ты не тот самый ценный писатель или музыкант, а простой калека, двери нормальности для тебя закрыты — ты будешь, стиснув зубы, карабкаться на пятый этаж в свою комнатушку, цепляясь грязными грубыми ладонями за заплеванные ступени, боясь рассыпать мелочь, которую тебе подали за день. Тебя будут бить в подворотнях за длинную челку или серьгу в ухе. И ты не снимешь ее, не потому, что тебе хочется быть побитым, а потому, что это все равно не изменит твоей природы, так же как не могут отрасти новые ноги, как не сможет измениться цвет кожи. — Но Виталик-то старается изменить себя, — осторожно, но с какой-то безнадежной грустью напомнил Рома. Макс сморщил нос и, поправив свою отросшую до подбородка челку, ответил: — Вот представь на секунду, что секс между парнями стал бы нормой, а гете́рики бы стали изгоями… Секс с женщиной был бы аморальным и стыдным. Да еще и статью ввели бы, со сроком до пяти лет. Сколько натуралов тогда смогли бы пересмотреть свои взгляды на секс и влиться в новую норму? — Я думаю, при интенсивной пропаганде, половина бы… — почему-то развеселившись такой фантазии, уверенно ответил Рома. — Даже пусть так! Но что делать с оставшейся половиной? Если их бить каждый день и водить к психологу, они все равно не смогут полюбить мужика — у них тупо не встанет! Но разве они сами перестанут считать себя нормальными? — Хм… а ведь верно. Я об этом не думал… — Вот и те, кто в «норме», тоже об этом не думают — им это незачем, у них все в порядке! Оба замолчали. Рома размышлял над тем, что только что услышал, и, может, впервые за все знакомство с интересом рассматривал Макса. А Макс сосредоточенно отрывал разлохматившиеся нитки от краев дырок на своих модных джинсах. Черные, недавно крашенные волосы были промяты гелем и бесчисленными мелкими рожками торчали на его голове. Новая хулиганистая прическа не отличалась аккуратностью, скорее она ее даже отвергала, но в сравнении с теми жалкими серыми сосульками, которые были у Макса раньше, шла ему куда больше. Теперь даже лицо не выглядело грубым, наоборот, в нем появилась какая-то мужская утонченность. И поймав на себе заинтересованный взгляд, Максим спросил: — А ты все так же играешь в би? — Нет, — почему-то смутился Рома, — я играю в гетеро. — Не надоело еще? — Эээ… — растерялся Рома от такого вопроса, — знаешь, Макс, Саша права, это наше дело. — Все хотят любви! — громко вздохнул Макс. — И ищут ее где попало… — А что бы сделал ты на моем месте? — Я?! — растерялся Макс и даже на секунду оторвался от своего увлекательного занятия — изучения бесчисленных дырок на одежде. — Я бы на твоем месте работал, много работал… — Я не про работу, — разочарованно вздохнул Рома. — И я тоже, но тебе пока отношения совсем не нужны — это видно, ты к ним не готов, а в работе ты другой. В твое би я, прости, не верю, но то, что ты не такой, как мы, это тоже факт. Будешь много работать — сможешь получить признание и вернуться к «нормальности». Таких, как ты, примут. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, просто ты спросил, что делал бы я на твоем месте, вот я и ответил. — Кстати, завтра у меня наконец будет съемка! — похвастался Рома. — Поздравляю, кого снимаешь? — Диму помнишь? — И тут же Рома покраснел от глупости, которую спросил. Конечно же, Макс помнил того, кто буквально был в нем, потому смущенно добавил: — Ну… того самого. — Да, что-то припоминаю, — съерничал Макс и фальшиво закашлялся. Снова оба замолчали. Теперь Ромке сделалось неудобно от этого разговора, но он все-таки спросил: — А тебе правда тогда понравилось на съемке? — Да, особенно прекрасен был момент, когда деньги дали! — рассмеялся Макс. — Я серьезно… — Нравится — это утром пятнадцать минут плюс поцелуйчик и перед сном столько же. А когда тебя полдня в зад такой кукурузой долбят — это уже трудотерапия, то есть порноиндустрия. Очень подходящий термин! Но сожалений точно нет, если ты об этом. Ты так спрашиваешь, как будто сам не знаешь, — спохватился Макс. — А я и не знаю, я в такой роли не был. — Да ладно?! — Ну, у нас с Артемом как-то все по ролям было… — И что, попробовать не хотелось? Отвечать на этот вопрос не рискнул, и потому Ромка спросил сам: — А как ты думаешь, у нас с Артемом были шансы? — Я про эту историю мало знаю, но если ты здесь, а его рядом нет — значит, не было. — Если бы он был рядом, я может, играл бы в другие игры… — грустно заключил Рома. — Тогда не обманывай себя! — В каком смысле? — Неужели ты думаешь, что твоя ориентация зависит от того, кто рядом с тобой, а не от тебя самого? Ромка не ответил. — Если захочешь попробовать себя в новой роли, скажи — обсудим, — вдруг предложил Макс и подмигнул. Сделал он это просто, словно попросил передать ему пульт от телевизора. — Скажу, — прежде чем успел обдумать свой ответ, буркнул обалдевший Рома и тут же залился краской. Почему он так ответил, он и сам не знал, возможно он побоялся выглядеть трусливым, как Николай, которого пару часов назад сам убеждал в необходимости быть смелым. Но факт того, что Макс смотрит на Ромку не как на приятеля, почему-то оказался неуютным. Рома встал с дивана и отправился на кухню. — А возьми меня завтра на съемку, — вслед попросил Макс. — Это первая съемка, не знаю, что за люди… Если все нормально пройдет, могу взять тебя на следующую съемку. Рома налил себе чай, сел за стол и наконец перевел дух от неожиданного предложения Макса. Странный случился день. Сначала Рома позировал полуголым Нику и был почти уверен, что уж сегодня-то между ними обязательно должно произойти то, к чему себя Рома так долго готовил. Но вместо этого вдруг понял, что заставляет сделать себя это, и хотя любопытство было велико, наваждение вдруг отступило. Потом Саша, словно почувствовав в Ромке перемены, решилась на то, что он уже отчаялся получить от нее. А в завершение этого дня и вовсе Макс, которого Рома никогда не находил даже просто симпатичным, вдруг предложил себя в роли активного «участника эксперимента». Это было неожиданно, неловко, но вместе с тем все-таки льстило. Почему-то вспомнилась сказка о Колобке. «Я от Ника ушел… я от Макса ушел… И вот к Саше пришел…» — с неожиданной грустью закончил про себя Ромка. Проблемы взаимоотношений не прошли бесследно. Когда Саша повалила его на постель, Ромка осознал, что это его больше не расстраивает, как раньше. Это было почти равнодушие. Если бы сегодня на месте Ника был Артем, Рома бы ни секунды не сомневался в своем желании. Если бы на месте Максима оказался Артем, Ромка не дал бы ему и слова сказать, сам бы набросился на него. Если бы на месте Саши был Артем, у них в принципе не могло возникнуть недопонимания. И Ромка признал, что он действительно не готов сейчас ни к каким отношениям, все эти подмены делали его еще только более несчастным, рождая новые ненужные проблемы и переживания. Да, Макс был, безусловно, прав, что ориентация зависит только от тебя самого, а не от того, кто рядом, но если речь идет о том, что тебе нужен всего лишь один конкретный человек, то сама по себе ориентация вообще становится неважной и ненужной. Все остальные прекрасные люди в мире, независимо от возраста, пола, не сделают тебя счастливым.