Слайд-шоу

Культурная столица встретила несмелым осенним солнцем, можно сказать, декоративным. Скорее, его можно было сравнить с лампой в кафельном коридоре морга — свет вроде есть, но требовать еще и тепла не придет в голову. Люди на улице недовольно, но трогательно щурились. Молодежь облепила гранитные, чугунные и деревянные поверхности. Складывалось впечатление, что им вообще без разницы, где и как сидеть, словно долго шли и разом устали. Для официального разговора или знакомства картинно вставали, словно соблюдая какой-то этикет, а вот неформальное общение, напротив, должно было происходить непременно сидя или даже лежа, и это тоже было частью того же этикета. Но на следующий день пошел дождь, и все «сидячие» места опустели. Горожане смотрели на мир привычными широко открытыми глазами. Из ленивых «газонных» дружелюбных существ с упрощенной рефлексией они за ночь эволюционировали до практичной и довольно шустрой цивилизации. Под дождем обладали отточенной грацией, выверенным шагом; лица свежие, взгляд ясный и, без сомнения, очень культурный. Казалось, разбуди любого забулдыгу в парке и попроси прочесть наизусть четвертую книгу из цикла «Письма без адреса» — и он непременно извинится, скажет, что наизусть не помнит. Краснея пробормочет, что его латынь весьма посредственна, но посоветует место, где найдутся комментарии и по этой теме, и о самом Петрарке, и о тебе лично. И не забывайте, что все это под моросящим дождем и исключительно культурно. Понравился ли Ромке Питер? С мостами в этом городе все в порядке, и это уже стоило всего остального. Витиеватая бледная архитектура с изломами художественной светотени, бесспорно, давала пищу для вдохновения; карикатурный контраст пышных фасадов и депрессивных дворов напоминал манишку на немытом теле нэпмана, переболевшего оспой. Слишком уж велика была нищета, и слишком очевидны были попытки скрыть ее. В остальном Ромка остался равнодушным. То ли время года выдалось неудачным и одежда не по погоде, то ли компания Пауля, то ли цель поездки помешала разглядеть тонкости и нюансы, но чувствовал себя Ромка так, будто в этом городе он живет уже четвертую жизнь, причем предпоследнюю из них он отработал экскурсоводом: какое-то спокойное почтение к окружающему с налетом усталости, без придыхания и восторга. Что касаемо съемок, желающих попасть на кастинг было на порядок больше, чем в Москве, запросы меньше, а свежесть и готовность к участию претенденток и вовсе били все рекорды. За стандартную цену, подразумевающую обычную стоимость часа, здесь были готовы к любым экспериментам над собственным телом. И делали это с искренним удовольствием, что, конечно же, подкупало. А вот с мужским полом проблемы возникли, как говорится, на ровном месте; из желающих было всего две категории: первые — совсем юные, почти подростки, которые хотели за участие тысячу долларов, но легко соглашались и за бесплатно, а после того, как им и в этом отказывали, ничуть не смутившись, спрашивали, сколько требуется доплатить, чтобы все-таки их допустили к съемкам и голому женскому телу. Вторая категория, напротив, состояла из лиц пожилого возраста, так сказать, зрелых мужчин со всеми признаками старения и неправильного образа жизни. Один даже пробовал компенсировать запах немытого тела и несвежего белья своей образованностью и, вопреки настойчивым просьбам прекратить бесчеловечный стриптиз, вдохновенно читал Маяковского, срываясь на Гумилева. Он не сдавался, даже когда его под руки прочь тащила охрана. — Москва — отличный парень, мускулы, хуй! Но вялый и дорогой девочка; здесь все наоборот — хороший сиська, и ни один хороший парень! — Пауль был в замешательстве. — Почему они живут в разный город?! Так и получилось, что первый день отрабатывать пришлось Ромке самому, и семь девушек добавились на его счет, а в конце еще даже хватило на крупные планы. Пауль тоже внес значительный вклад, но возможности скромного фотографа его восхитили, после этого дня иностранец окончательно проникся к Ромке доверием и симпатией и даже на площадке общался с ним как со старым другом. Сумма за работу уменьшилась в счет дорогого подарка, но деньги в конверте уже отдавал не при всех, а вечером, после съемок, за кружкой пива; непонятно почему, но это добавляло взаимоотношениям какую-то приятельскую теплую неформальность, словно иностранец хотел оградить от посторонних нюансы их дружбы. Может, Паулю тоже было одиноко в незнакомом городе, и это оказалась всего-навсего обычная потребность в общении, но и в Москве друзей у него не имелось, а вел он себя там совсем иначе, в любую минуту всегда было понятно, кто главный на «площадке». Если бы Ромке сказали в день их знакомства, что они через полгода будут пить пиво в сыром подвале, на Шпалерной, он бы точно в это не поверил. Хотя следовало бы уже привыкнуть к тому, что жизнь щедро одаривала его старшими учителями. В общем, можно сказать, что северный город сделал их друзьями. Итак, несмотря на обилие красивых девушек и полное сексуальное удовлетворение, Пауль остался недоволен результатами. Ромка понимал причины его печали, но в душе радовался представившейся возможности стряхнуть с себя столичный груз. Только сейчас он ощутил, насколько непросто жилось в Москве, каким напряженным было все, что там окружало. В отличие от многих, Ромка не страдал от хронического недосыпа, не ездил каждый день в час пик. Но даже бездействие было пронизано этим всеобщим напряжением, зудящие мысли о том, где заработать еще немного денег. Второй день оказался успешнее. Нашелся первый приличный парень, и дела пошли веселее. На третий день работу пришлось остановить из-за того, что очередь желающих девушек достигла неслыханных размеров и вывалилась длинным хвостом из парадной во внутренний двор, привлекая все больше и больше ненужного внимания. Сработало сарафанное радио, девчонки приходили на кастинг чуть ли не всей студенческой группой, бросив учебу. Такого ажиотажа предположить никто не мог. К всеобщему недовольству ожидающих, пришлось свернуть деятельность, чтобы не навлечь на себя гнев блюстителей закона. Рома и Пауль спешно отправились на обзорные экскурсии по городу. Настроение было прекрасным, время — не поздним, обстановка располагала к созерцанию и умеренному потреблению пива. Все еще будоражили воображение местные девушки, отличавшиеся, как показалось Ромке, простым и добросовестным отношением к интимной связи. Северная холодность при знакомстве тут же тонула в искренности и магической легкой влюбленности, которая возникала почти мгновенно. Впервые в жизни не было никакого смущения перед знакомством с любой понравившейся барышней. Это, конечно, вовсе не означало, что каждая была готова тут же лечь в постель, но, по крайней мере, сама попытка знакомства расценивалась с пониманием, а отказ не был бы категоричным и надменным. Эта доступность не обесценивала их шарм, а наоборот, делала их более привлекательными и даже чистыми. Что касается мужской половины, то тут Ромку ожидал неприятный сюрприз. Молодежь оказалась яркой, но неформальный стиль одежды уж очень напоминал эксцентричные наряды Макса: оборванные футболки, рваные джинсы с ультранизкой посадкой и обильный пирсинг во всех возможных местах. Когда Макс уверял, что скоро это станет модно, Ромка сомневался, а оказалось, что на свете уже есть как минимум один город, где это действительно приобрело массовый характер. Собственно, именно напоминание о Максе и стало тем самым субъективным неприятным сюрпризом, и в этом не было вины самих жителей. Когда съемки возобновили, учли прошлые ошибки. Пришлось попрощаться с роскошными апартаментами — как говорится, явка была засвечена, потому переехали в отель. Пауль был мастером своего дела — механизм снова заработал как часы. Даже удивительно, как удавалось иностранцу в незнакомом городе в считанные дни организовать прибыльный нелегальный бизнес. Дела пошли настолько хорошо, что Пауль даже решил продлить свое пребывание и добавить несколько однополых сюжетов. С лесбийской темой проблем не возникло, четыре девушки, пожав плечами, за стандартную цену стали раздеваться, почти не раздумывая. А вот с парнями снова случились заминки, из пришедших и подходящих по типажу никто не хотел участвовать в подобных съемках. Как выяснилось позже, однополой любви здесь имелось не меньше, а то и больше, чем в столице. Но всеобщее отношение к ней было… как бы более спокойным, без удивления и заигрывания, а потому она не выпирала в обществе Адмиралтейским шпилем и никого не смущала своим присутствием. Но зато и в ухо могли двинуть также легко, как и предложить потрахаться. Именно здесь Рома впервые увидел на улице целующихся парней… Это произошло недели через две после приезда, и оказалось неожиданным. Сам факт публичного проявления симпатии заставил застыть на месте, непроизвольно открыв рот. Пауль посмеялся над впечатлительным фотографом и, похлопав по плечу, спросил: — Как живет твой друг Максим? — и в этом «друг» легко угадывалось то самое скрытое и интимное значение этого слова. — Он мне не друг! — как можно равнодушнее ответил Рома, а про себя подумал: «Неужели Пауль все это время думал, что они с Максом ближе, чем друзья? Почему вообще все, кто видел их вместе, так считают?» — А раньше он тоже не был твой друг? — приподняв бровь от удивления, хитро переспросил Пауль. — Один раз… — честно ответил Рома, — и мне не понравилось. Врать Паулю не было нужды, он куда больше остальных знал о тайных желаниях людей и никогда не давал никаких оценок, кроме коммерческих. Возможно, сказывался иноземный менталитет, а может, в силу своего бизнес-опыта, но, так или иначе, трудно было представить такое, чем можно было бы удивить его. А Пауль как будто уже не слышал и был занят чем-то своим. Рома снова украдкой посмотрел на слипшихся парней. Один был и постарше, и повыше. Черная кожаная куртка, выцветшие джинсы и высокие армейские ботинки. Второй — пониже, выглядел мягким: голубая с белыми вставками короткая куртка. Все те же ненавистные заниженные модные джинсы на широком белом ремне, а снизу пухлые кроссовки. Тот, что повыше, прочно стоял на мостовой, расставив прямые ноги, а «мягкий» едва заметно приподнимался на носочках; его куртка вслед за руками поползла наверх, обнажив тонкую беззащитную полоску спины. Эти двое словно ярким мазком втиснулись в бесчисленные серые скульптурные композиции. Мимо, совсем близко, прошла женщина средних лет, даже не обратив внимания на влюбленных, а вдалеке не спеша шла пара худеньких пенсионеров, бережно поддерживая друг друга. Вдруг на переднем плане почти из-под самых ног в небо взметнулась стая голубей, словно заставляя очнуться. Рука дрогнула, боясь упустить момент, Рома сделал один-единственный кадр и поспешил за Паулем. И все-таки целующаяся парочка оставила колющее чувство протеста. Что же так смутило в увиденном? Первое, что пришло в голову, это конечно же, нормы морали и правила поведения в общественном месте… Но даже при поверхностной проверке этот довод не выдерживал критики, ведь вряд ли кто-то удивился бы, увидев на улице целующихся парня и девушку, значит, ни приличия, ни мораль ни при чем. То, что парень может любить другого парня, Рома тоже знал, как говорится, на собственном опыте. Но тогда почему это зрелище вызвало неприятные противоречия? Догадка расстроила: Рома банально позавидовал им. Во-первых, тому, что они вместе, что имеют возможность прикасаться друг к другу. А во-вторых, между ними не было ни Славы, ни Саши, ни всего небольшого города, который мог бы растереть их в одночасье своей ненавистью… не было столичной глобальной черствости, которая разумно делала изначально такой союз невыгодным; и самое главное, конечно, это просто внутренняя смелость, которой сам Рома, увы, не обладал, хотя не так давно, в ночном разговоре с Виталиком, осуждал того и уверял, что такой любви не стоит бояться и скрывать. Тогда он был искренним противником в споре, теперь он вдруг оказался скорее на стороне социально осторожного Виталика. Сейчас Роме казалось, что он уже не способен полностью принять, а следовательно, и быть счастливым в таких отношениях. Наверно, он должен был расстроиться, но этого почему-то не случилось, он просто принял этот факт для себя. Кажется, это называется смирением. Как об умершем, то есть ты продолжаешь любить человека, но в то же время понимаешь, что этого человека больше нет, с этими чувствами случилось то же самое. И Рома подумал, что теперь вообще не хочет никаких однополых отношений. Никогда. Позднее, когда этот нечаянный снимок попал в интернет, он быстро разошелся по тематическим сайтам и на какое-то время даже стал обложкой новоиспеченных гей-сообществ. Автору приписывали и смелость, и любовь, и чуть ли не открытое признание в собственной нетрадиционной ориентации. Во взлетающих голубях расшифровали не одно тайное значение, монументальность архитектуры признали эталонами непоколебимости и холодности общества к гендерным проблемам. Пожилую пару, идущую прочь, тоже трактовали по-разному и видели в этом символ смены поколений и их ценностей. Центральные персонажи наделялись чуть ли не божественными чертами лица, поскольку не видно было ни одного — крыло пролетающей птицы аккуратно прикрыло верхнюю часть лиц, и эта анонимность тоже оставляла место для полета фантазии. Находились и те, кто утверждал, что фото «явно постановочное», и, дескать, оно лишено «настоящих чувств», и это, конечно же, по их мнению, тоже чувствовалось… Сам Рома никогда не комментировал это фото, для него оно так и осталось моментом осознания собственной неготовности так же легко противопоставить себя миру. Ему казалось очевидным, чтобы сделать такое фото других причин и чувств не могло быть. Почему другие этого не видели, а видели противоположное, было непонятно. Даже «критики», усмотревшие в композиции «примитивную постановку», не смогли разглядеть этой скрытой Ромкиной зависти. Не дочитав многочисленные комментарии, Рома почувствовал безмерное одиночество и навсегда утратил желание кому-то что-то объяснять. Он признал право каждого видеть то, что тому хочется увидеть, как бы абсурдно это ни звучало по отношению к искусству, беспристрастно фиксирующему реальность, с помощью механического оптического прибора и химических превращений. Тогда Рома и возненавидел случайные кадры, которые, как лотерейный билет, мог вытянуть любой, у кого оказалась камера. Такие снимки обесценивали почти до нуля кропотливый труд фотографа, а иногда, возможно, и весь смысл его жизни. Именно тогда окончательно затвердело, словно гипсовый слепок, его видение красоты. Можно сказать, что Рома замкнулся в себе в плане творчества, на самом же деле он больше не верил чужим чувствам, а главное, чужому представлению о красоте. Нет, он не действовал в противовес или назло, не становился в позу, его не задевали обвинения в банальности. Просто Рома теперь знал, какой должна быть «его красота». Это даже стало своеобразной игрой, сможет ли кто-нибудь еще почувствовать так же, как чувствовал это Рома, «прочитать» его «послания» и даже «признания». Но таких людей почти не находилось, зато были толпы восхищенных узревших свой смысл. Что ж, это их право, а Рома все дальше отгораживался, продолжая шокировать и удивлять публику. Когда популярность этого фото заметно спала, Рома облегченно вздохнул, но через пару лет про него вспомнили снова. На известном фоторесурсе некий фотограф выложил это фото как свое собственное. На что был расчет, не очень понятно, поскольку многие этот снимок видели раньше. Почтенная и искушенная публика негодовала, призывая настоящего автора одной строчкой вбить последний гвоздь в виртуальное тело незадачливого самозванца. Но, к всеобщему удивлению и разочарованию, Роман Райц не стал заявлять прав и не признал своего авторства, тем самым отпустив в вольное плавание фото. Для себя он посчитал такой исход большой удачей, словно снял с себя какой-то тоскливый и долгий груз. Так бывает, что неожиданно «лучшими» творениями оказываются проходящие работы и даже этюды, пропитанные болезненными для автора воспоминаниями, случившимися в минуты слабости, словно нежеланные и нелюбимые дети. По иронии, именно об этих работах приходится выслушивать больше всего вопросов и восторженных откликов, снова и снова возвращая к темным тайнам памяти. Неудивительно, что таланты, сумевшие реализовать себя, страдают психическими расстройствами, и слово «страдают» полностью соответствует своему значению. Как уверял когда-то Вячеслав Андреевич, никто так и не знает точного рецепта успеха, тут уместно добавить, что никто не скажет наперед, какую цену придется заплатить за этот самый успех. Иногда она может стать мучительным бременем, перечеркнув всю эйфорию победы; подвох в том, что узнать об этом можно только после того, как сделка уже совершена. Это очень напоминает расхожий сюжет о том самом контракте, который подписывают кровью. Может, все дело в той самой одной сотой секунды, на которую опускается зеркало камеры, чтобы сделать снимок. Может, на такое же мгновение приоткрывается душа, и какая ее сторона окажется на свету в этот момент, трудно предугадать. Невинная картинка может доверху наполниться ядом, веселый утренний натюрморт — депрессией, а беззаботный пейзаж вызовет вместо спокойствия чувство пустоты и безысходности. Чаще всего, конечно, фотографии вообще ничего не выражают, кроме того, что на них запечатлено, их примерно девяносто девять процентов, от фотографии редко ждут большего. Изначально она лишена фантазии, ее сюжеты — это только то, что существует в реальности, инструменты фотографии — весьма технологичные приборы, стоимость которых в основном зависит от точности отражения этой самой реальности. Но те самые редкие кадры становятся чем-то большим, живут собственной жизнью, исполненные теми же средствами, они не подчиняются общим правилам и, словно заряженные частицы, несут в себе бесконечную энергию. Но все это было гораздо позже. — Ты грустный, Рома, — неожиданно изрек Пауль, отхлебывая пиво и без интереса разглядывая дам за соседними столиками. — Просто немного устал, — Рома пожал плечами, удивленный подобным замечанием, тем более что и грусти не чувствовал. — Я не про сейчас, — Пауль как будто вовсе не был заинтересован в разговоре, но тем не менее продолжил: — Ты всегда грустный. — Характер такой, — усмехнулся Рома. — Да, вы, русские, все немножко грустные, но я не это имел в виду, ты не так грустный, ты грустный, как будто тебя сделали грустный… — Пауль наконец закончил вертеть головой и уставился на Ромку цепкими глазками, ожидая ответа. — Может, я просто когда-то принял неверное решение, и теперь мне от этого грустно… — Рома честно попытался отыскать в себе источник непреходящей грусти, благо, сделать это было несложно. — Любовь? — поедая соленые сухарики, все так же безразлично уточнил Пауль. — Вроде того… — Кто он? — Пауль пренебрегал падежами, но местоимения всегда расставлял точно, эту особенность Рома давно заметил. — Почему ты решил, что это он? — Я видел, как ты смотрел на твой друг Максим, я видел, как ты смотрел только что на эти парни… — объяснил Пауль. Под «эти парни» он имел в виду все ту же парочку, которую только что встретили у моста. — Ты всегда замечаешь, как смотрят люди? — усмехнулся Рома. — Конечно! Не надо смотреть туда, куда смотрят все, надо смотреть на тех, кто смотрит, и ты узнаешь больше, чем они. — Ты поэтому не взял Макса на другие съемки? — Не только… мне не понравилось, как смотрел на него не только ты, но и Дима. — По-моему, наоборот все были в восторге от… того как Дима обошелся с Максом. — То, что хорошо для зрителя, не хорошо для меня. Надо следить, чтобы ни у кого не было чувств. Это не индийский фильм про любовь. Сначала он будет хорошо трахать, а потом откажется совсем или станет ревновать… — Дима станет ревновать Макса?! — Возможно это будет нескоро или никогда, но я не должен рисковать. Я могу отличить, когда секс — это работа, а когда чувства. Ты ведь и сам это тогда почувствовал. А где есть чувства, всегда может случиться глупость, много глупости. — Поэтому ты разрешил Максу выбрать второй раз партнера самому? — Да… мне просто надо было хорошо закончить тот день. Я хотел убедиться, что Дима и Макс не могут работать вместе. — А ведь они и правда потом встречались… А я Максу еще и не поверил. — Это их дело. Но на съемках мне такое не надо. За дальним столиком милая девушка положила свою ладонь на руку подруги, и, поджав губы, смущенно улыбнулась, словно сделала нечто волнительное и противозаконное. Подруга руку не убрала, и, воровато озираясь по сторонам, улыбнулась в ответ. Им казалось, что они сломали или как минимум изменили мир своим поступком. В этой трогательной наивности искрилась чистота первых робких чувств. — Так кто он? — снова спросил Пауль. Рома молчал. Он только что отпустил собственные чувства и память, словно ослабил тонкие и острые гитарные струны, и они, цепляя металлические лады грифа, тихонько дребезжали, безвольно и немузыкально, именно в этот момент Пауль решил задать свой вопрос. Ромка колебался: с одной стороны, ворошить уже ничего не хотелось, с другой — такая возможность может и не представиться. А вот как отреагирует Пауль, все же было любопытно… — Я любил… — начал Рома, но тут же споткнулся и о прошедшее время, и о местоимение, которое не подразумевало взаимности, а это он посчитал важным, потому, поправившись, продолжил: — Мы оба любили… — такая формулировка показалась лучше. Пауль молчал. — Нам пришлось расстаться, — словно нащупывая узкую тропку, Рома с трудом подбирал слова, — из-за Славы… и вот уже почти год я думаю над тем, правильно ли я поступил, оставив его… — А причем тут Слава? — Они хорошо знали друг друга, — краснея, ответил Рома. — Он был любовник Славы? — Любовник… — горько усмехнулся Рома, — но он не любил Славу. — Почему же он не поехать с тобой? — Я не знаю, — честно ответил Рома, тяжело вздохнул, и вдруг на него нахлынула та самая грусть, о которой как раз и спрашивал Пауль. Рома даже физически ощутил ее давящую тяжесть. — Он делать ошибки, — вынес свой вердикт Пауль, — нельзя делать секс, если имеешь любовь с другим. Нельзя обманывать — надо выбирать! Если он бросил тебя, значит, он выбрать другой. Услышать такое от иностранца, который зарабатывал тем, что снимал и продавал порно, и даже сам «под настроение» участвовал в съемках, было по меньшей мере удивительно, какими принципами он руководствовался и как они сочетались с его деятельностью, можно было только догадываться. — Так получилось, он ни в чем не виноват… — устало пожал плечами Рома. — Этот парень — умный парень, если сделал поссорить вас со Славой и сломать ваш бизнес, — вдруг, развязано усмехнулся Пауль, но тут же спохватился и снова стал безразличным, словно извиняясь за свой неуместный смешок. — Зачем ему это было нужно? — Не знаю, — пожал плечами Пауль, — но если он сделать, а вы не можете договориться, значит, он умнее вас… — Нет, не так, — тихо возразил Рома, понимая, что придется выкладывать все подробности. — Мы со Славой договорились… он разрешил мне работать с тобой, чтобы я навсегда уехал… — Вау! — Пауль вскинул густые брови. — Тогда, в тайне от Славы, мы решили уехать вместе, но в последний момент что-то случилось, и я уехал один… И мне непонятно, если он не хотел ехать, зачем дал мне надежду; а если хотел, то почему не поехал? — Хм, — почесал подбородок Пауль, — почему ты не узнать об этом сразу? — Я… — растерялся Ромка, — если бы я вернулся, чтобы узнать, хотя бы на минуту, я бы больше не отпустил его, а если он этого не хочет… — Ты испугался боль? — без осуждения догадался Пауль. — Да… Я испугался боль, — эхом повторил Рома. — Бояться боль — значит не решить вопрос. Что тяжело больше: боль или долгий вопрос? — Я не знаю… — Из-за страх ты лишил себя друг, — сухо подвел черту Пауль. — А если он сам передумал, значит, и не было у меня друга? Так хоть память осталась… — О, из-за красивый память ты бросил чувства?! — почти неприлично громко, искренне изумился Пауль и скорчил недовольную гримасу. — Что мне делать? — Ты уже все сделал, — пожал плечами Пауль, — тогда ты был не готов, сейчас ты чувствуешь боль, потому что был не готов… — Пауль замолчал, вспоминая слово, и, вспомнив, осторожно, боясь ошибиться, произнес: — Стыд. Ромку словно обожгло этим ответом. — Но стыд уже не надо… стыд не позволять делать решения. Делать решения надо твердо, чужой человек рядом — живешь чужая жизнь, не своя! Много ненужный суета. Потом бывает стыд… плохо… А твой человек — своя жизнь! И тебе всегда хорошо, даже когда плохо… — Тогда нам было хорошо… И оба замолчали, вокруг стоял привычный гул пивных баров на фоне неразборчивой музыки. — За что ты любить тот парень? — помолчав, спросил Пауль. — Я не знаю, — не поднимая глаз, ответил Рома, — ни за что… за то, что он — это он… — Он красивый? — Очень, — смутившись, и чуть улыбнувшись, ответил Рома. — Он умный? — Да. — Ты хочешь его тело? — Да, — еще больше смущаясь, снова кивнул Рома. — Ты хотел бы быть с ним и не иметь больше секс с ним? — Думаю, да… Пауль замолчал, что-то обдумывая про себя, но вслух своих выводов не сказал. А помолчав, неожиданно спросил: — Ты пробовал другой парень? — Нет, — покраснев, ответил Рома, — то есть да, но только это было совсем не то… — С ними ты не чувствовать себя мужчина? — Точно! — покраснев, усмехнулся Рома, в который раз, поразившись проницательности Пауля. — Тебе надо попробовать еще парень, который юный… — Я не хочу… — Наш друг Микхаил может достать парень за сто доллерс — он предлагал, — Пауль вопросительно уставился, ожидая ответа. Михаил был тот самый актер, который появился на второй день и позже привел еще пару фигуристых парней, готовых участвовать в любых съемках. Сам Михаил был приторно любезен, словно хамелеон, мгновенно менял манеры и при каждом удобном случае лез к Паулю с предложениями, не скрывая желания облегчить его кошелек. Паулю не нравились такие «инициативные» работники, но из-за хорошей фигуры и связей, а самое главное, из-за отсутствия достойной замены его терпел. И как теперь выяснилось, тот еще и был сутенером. — Михаила я точно не стану ни о чем просить… — Тебе не надо, я сам спрошу! — заявил Пауль, будто не услышал Ромкиного отказа. — Микхаил хочет мои деньги, а я хочу знать, что он может… Но тебе надо пробовать молодой. Юный парень это как девушка, почти нет разницы… Поэтому все мужчины любят это… — Почему?! — Любой девушка — это молодой парень, у нее лицо молодой парень, кожа молодой парень, даже голова думать как парень, разница делает только грудь, пизда и закон. Даже тюрьма и солдат трахать молодой парень. Если вдруг не будет совсем девушка, даже суд присяжных станут трахать парень… — допивая остатки пива, буднично заверил Пауль. — Все-таки это не одно и то же, — осторожно возразил Рома. Пауль рассмеялся и примирительно добавил: — Я не люблю парень, они слишком твердый тело и плохо пахнут. Я трахать мужчина, но никогда не любить. Зачем, когда есть девушка? Он подозвал официанта и, указав на пустую кружку, жестом попросил повторить. Тот кивнул издали и умчался исполнять заказ. — …Но если я начну любить парень сильно, то смогу быть без девушка. Когда есть любовь, больше ничто не нужно. Ты меня понимаешь? Такое будничное признание оказалось слишком непростым для восприятия. То, что Пауль был по-европейски широких взглядов, Ромка и так знал, но был уверен, что тема однополых отношений по отношению к себе для Пауля неприемлема. Слишком уж он любил женщин, и сам факт наличия подобных экспериментов, а уж тем более то, что Пауль допускал даже возможность влюбиться в мужчину, заставил Ромку по-новому посмотреть на своего иностранного приятеля. — В Европе с этим проще? — спросил Рома, и тут же устыдился банального вопроса. — С этим нигде не проще. С этим всегда сложно. Заставить людей не обратить внимание нельзя! Пусть президент и полиция напишет много закон, который будет делать права равный для все, люди все равно будут показывать палец на два мужчина. Дело делает культура и воспитание. Русские много читать, но у них нет свобода выбора, они могут жить только в свой страна, их так научили. Они не знают, что может быть мир очень большой и разный. Поэтому Россия очень тяжело для геев, Европа — да, проще. Не потому, что закон лучше, а потому, что внутри людей — шире, но гей — это все равно тяжело… у себя внутри тяжело. — Может, мне тоже переехать в Европу? — Зачем? Тебе будет там плохо… — Почему? — Бельгия не нужны фотографы. Бельгия нужны строитель, сантехник, садовник. Если ты скажешь, что ты хочешь фотографировать, тебе никогда не дать гражданство, а если ты скажешь, что ты строитель, то тебе скажут окей и отправят тебя учиться стройка, а потом ты будешь работать стройка, ты уже не сможешь больше быть камерамэн. — Вот тебе и свободная Европа! — усмехнулся Рома. Пауль рассмеялся. — Европа свободный, потому что каждый знает свои права, но это не значит, что там нет закон и можно все, наоборот, там очень строгий закон, и он соблюдается для все. Ваша страна все по-другому, закон никто не делает, поэтому никто не знает свои права, все чуть-чуть нарушают закон, и если ты не можешь платить, тебя в один момент могут сажать в тюрьма. У вас хороший люди, но они всегда немножко боятся полиция, а люди, которые боятся, не могут думать много… широко… Вся ваша страна как большая тюрьма. Нигде я не видел столько стена, закрытый дверь и высокий забор… — Поэтому ты приезжаешь сюда на съемки? — Конечно! Я успевать работать две недели, и полиция меня не знать и не трогать. Если они приходить, я платить триста доллерс, и все окей! Копенгаген или Брюссель через два часа уже будет тюрьма на долгий время. Здесь Микхаил продавать парень и ничего не бояться, там его ждет тюрьма навсегда. Здесь девушка продавать свой пизда за сто доллерс и кладет их на карман, там — платить налог на государство или большой штраф. Поэтому я могу дешево покупать здесь любой секс. Хочешь фотографировать секс — делай это Россия! Тебе не надо Европа. — Почему тогда ты не работаешь здесь постоянно? Пауль снова рассмеялся, но на этот раз с какой-то грустью. — У вас, русских, красивые девушки, но они тоже русские, а с русским тяжело делать долгий бизнес. Легче иметь успех в казино, чем надеяться на выгода с русским. Они могут сломать твой план не для собственный выгода, а для плохой настроение. Двери открылись, и ввалились трое веселых и шумных молодых людей. Двое выглядели вполне прилично, то есть неброско, третий же традиционно был воплощением упущенного воспитания и тлетворного противоречивого влияния субкультур, этакий человек-пробник — ярко-салатовая куртка со значками советских времен, почти девчачьего кроя, волосы, крашенные в разные цвета, словно на них пытались протестировать партию дешевой краски для волос, на лице незаконченная татуировка, видимо, мастер еще только постигал основы искусства татуажа, и именно на правой щеке этого молодого человека он совершил свой поспешный переход от теории к практике. В довершение ко всему под левым глазом желтел черным застарелый банальный синяк. В общем, столичный Макс по сравнению с ним был бы просто кремлевским курсантом. — О май гот! — в сердцах воскликнул Пауль, от неожиданности изменив своему правилу — разговаривать исключительно по-русски. Компания расположилась за соседним столиком. Как стало понятно из громкого разговора, сюда они забрели, чтобы отметить успешную операцию по вживлению шариков-имплантатов в член человека-палитры. Тот сдержанно принимал похвалу своих приятелей и обещал в будущем «гордо нести знамя и расширять глубины партнерш, чтобы знали, суки, настоящих мужиков». Здесь уместно сказать: «конец цитаты». Страшно даже представить, какое количество этих самых шариков вживили человеку, который имеет весьма расплывчатое представление о чувстве меры… Да и настоящего мужика все-таки принято представлять по-другому… ну хотя бы волосы-то должны быть не более двух цветов. Пауль не выдержал. И, повернувшись к компании, без всякого стеснения, словно это были его старые знакомые, поинтересовался у виновника торжества: — Ты когда все это успевать?! — указывая руками на весь внешний вид парня, готового к любым экспериментам. Тот охотно рассказал, что все «это» — плод его неутомимой деятельности за последние полгода. И в доказательство даже достал помятый паспорт и показал фото, на котором с трудом можно было опознать владельца. Человек с фото действительно был среднестатистическим, без малейшего намека на психическое расстройство или на уникальный дар творца, что, в принципе, одно и то же. Пауль покачал головой, сравнивая фото и оригинал. Например, в паспорте значилось, что его обладателя зовут Сергей, но спутники его звали Блеклый. Обычно осторожный иностранец избегал любых контактов с незнакомцами, особенно с теми, кто настойчиво пытался укусить массивную пивную кружку, а тут вдруг такая открытость… Он почти час общался с новыми знакомыми, а те охотно отвечали на любые его вопросы, особенно после того, как Пауль угостил каждого кружкой пива. Разгадка оказалась простой и очевидной: на следующий день «человек-промокашка» уже нерешительно переминался с ноги на ногу в «рабочей» комнате, ожидая своей «главной» роли. Пауль пришел в ужас, когда тот снял трусы, орган был неумело перемотан каким-то несвежим бинтом. Съемку тут же решили отменить, но Блеклый запротестовал, уверяя, что справится, что все уже зажило, «совсем не болит», и начал разматывать бинт. Пауль скептически следил за его манипуляциями. И вот, наконец, легким рывком был снят последний слой. Миру предстал отекший неровный орган с небольшими, но явно глубокими ранками. По форме член больше напоминал большую переспелую грушу, и по цвету, кстати, тоже, что-то эдакое зеленовато-коричневое. Даже сам обладатель растерянно и с любопытством разглядывал то, что теперь являлось интимной частью его самого. Смесь чувств, которая отразилась в этот момент на лице Пауля, от живого интереса до полного отвращения, была не менее красноречивой. Ромка же был спокоен. Он с самого начала этой затеи был уверен в ее несостоятельности — ну не может человек на следующий день после вживления кустарных имплантов, изготовленных из подручной пластмассы, непринужденно исполнять любовные фрикции. Но настойчивость обладателя модифицированного хуя удивила и заставила капитулировать Пауля. А Ромка вдруг подумал, уж не сам ли себе Блеклый делал татуировку на лице, слишком велика была тяга к экспериментам у этого любознательного естествоиспытателя. — Окей! Окей! — сдался Пауль, чтобы прекратить заунывное монотонное бормотание. Девушка, увидев своего будущего партнера по съемке, тоже запротестовала, но за прибавку в двадцать долларов проявила понимание и передумала. Ромка не мог поверить в то, что сейчас происходило. Он был уверен, что подобное не может случиться в жизни, но Блеклый, несмотря на все разумные доводы, был настроен немедленно испытать свой незаживший прибор. Пауль тоже не сопротивлялся и, вопреки своей обычной роли повелителя, который точно знает, чего хочет, занял позицию бесстрастного наблюдателя. Девушка с виду весьма здравомыслящая, но за символический бонус доказала ошибочность первого впечатления. Все неумолимо шло к тому, что сейчас должно было произойти удивительное действо с непредсказуемым финалом и, скорее всего, с последующей госпитализацией кого-либо из участников. Зажегся свет, операторы по команде начали снимать. Девушка в растерянности смотрела на почти круглый нарост, видимо продумывая, как лучше его запихнуть в рот. Блеклый сморщился от боли, когда она все-таки взяла его рукой, но героически промолчал. Девушка стала медленно, но безжалостно двигать рукой — парень взвыл. Пауль молчал, как древний мыслитель, подперев подбородок рукой, определенно для него в этом была какая-то игра и даже был какой-то смысл. — А водка есть? — жалостливо спросил актер, забыв о роли полового гиганта и вытирая пот со лба. Ему принесли водку, Блеклый налил полстакана и выпил словно воду, без закуски и признаков неудобств. Все это время камеры продолжали снимать. — Через пять минут буду готов! — уверенно объявил Промокашка, ощущая пристальный заинтересованный взгляд десятка человек, и чуть тише добавил: — Только водку не убирайте. Интрига становилась невыносимой. Никто не решался делать прогнозы. — Ну что, иди сюда, курва! — наконец с комичной решительностью заявил перевоплотившийся Блеклый. И, придерживая «курву» за голову, затолкал ей в растянутый рот свое рукотворное достоинство. Тут же снова взвыл от боли, но не отступил. Не прошло и минуты, как вместе со слюной на губах девушки появилась кровь. Блеклый завалил партнершу на спину и попытался войти в нее, но это не получилось. Новые непривычные размеры пениса диктовали ему свои условия. Тогда он поставил девушку раком и стал толкать свой член в виде лампочки в ее промежность. С трудом, но это все-таки удалось. Девушка застонала еще до того, как он до конца вошел, и вряд ли это было от страсти. На полу тем временем уже несколько капель крови собирались в маленькую лужицу. На лбу парня выступила испарина, но, закусив губу, он самоотверженно продолжал трахать. Пауль жестом напомнил окаменевшему Ромке о том, чтобы тот снимал. Но чувство дурноты настолько переполняло его, что он не смог сделать и кадра. И впервые во время работы ушел с «площадки». Обычно это означало, что можно не возвращаться вовсе, от Пауля можно было уйти только один раз. Рома стоял в парадной, возле окна, и курил вторую сигарету. Он даже не сомневался в том, что Пауль не простит ему этого поступка, даже несмотря на наметившуюся дружбу. Единственное, из-за чего Рома остался, это дорогой подарок, который сделал Пауль, возможно, при нынешних условиях тот захотел бы вернуть его обратно… Соблазн оставить фотоаппарат себе и навсегда покинуть это место был велик, но Рома все-таки не смог так поступить. То, что сейчас произошло на его глазах, было отвратительным зрелищем, отвратительным и с точки зрения физиологии, и с точки зрения морали. И ему было непонятно и неприятно, что только ему одному так показалось. Все остальные либо участвовали, либо смотрели, но в любом случае они приняли происходящее как нечто нормальное. Это было, пожалуй, самым, отвратительным. Для кого-то цена этих издержек стоила двадцать долларов, для кого-то — стакан водки, у остальных вообще не нашлось ни единой причины отказаться от участия в съемке… Ощущение полного одиночества пронзило, как пресловутая стрела. Ценность секса и любых отношений разбилась как фарфоровая тарелка. То есть секунду назад это было бесценное наследие древних китайских мастеров, а сейчас просто горстка бессмысленных осколков, не стоящих гроша. Каждая последующая съемка возбуждала Рому все меньше и меньше, но он списывал это на временную профессиональную деформацию и каждый раз честно пытался разглядеть ту самую тонкую красоту, считая, что внутри он остается прежним. Теперь он понял, что это уже вовсе не временные издержки профессии, а самая что ни на есть прогрессирующая атрофия человеческой чувственности, без которой уже невозможно любить и с трепетом желать лишь одно любимое тело. И, если бы он сейчас не ушел, это означало бы, что профессия окончательно победила и переделала его под себя полностью, без возможности вернуться к нормальному мироощущению. Так или иначе, но теперь, Рома, вот уже в который раз пребывал в неизвестности перед своим будущим в чужом городе. Но недолго. Буквально через минуту дверь распахнулась, операторы вышли на перекур, в комнате слышалась суета. Блеклый валялся на полу без чувств, девушка брезгливо пыталась вытереть с себя его кровь полотенцем, Пауль давал команду охране, чтобы те привели в чувство бездыханное тело. Оказывается, съемку пришлось прервать, когда силы артиста остались за его болевым порогом и тот рухнул на свою партнершу, так и не закончив процесса. Рома почему-то с облегчением смотрел на все, он был рад, что все закончилось, лишив возможности остальных увидеть концовку. И он подбирал слова, чтобы вернуть подарок. Но Пауль, обеспокоенный произошедшим, нервно опередил: — Что хотеть? — Хотел вернуть камеру… — Зачем?! — почти искренне удивился Пауль и, смягчившись, добавил: — Сейчас будет съемка, нужно снимать. Такой поворот удивил Ромку, но лишних вопросов он предпочел не задавать. Тем более что пришлось вызывать скорую, даже когда Блеклый пришел в чувство, кровь так и не останавливалась, уже наполовину пропитав небольшое полотенце. Супергерой был подавлен, растерян, не рвался больше «в бой», выпитый алкоголь больше не был анестезией, и теперь его одолевала боль. Блеклый бормотал что-то несвязное, тем самым еще больше раздражая Пауля. — Что он хотеть? — нетерпеливо спросил он. — Ему нужен доктор, — пожал плечами Рома. — Окей, я вызывать доктор, ты иди его на улицу… не здесь! Ромка собрал разбросанную одежду и стал одевать Блеклого, тот вяло помогал, но вставать отказывался; наконец, он убрал полотенце — член уже не напоминал грушу, скорее это была роза… да, ужасная, уродливая багровая роза. Все вчерашние раны вскрылись, по виду можно было предположить, что включенный блендер упал ему в трусы. Чтобы в ожидании врачей его штаны не промокли от крови, в них положили целую пачку бумажных салфеток, отчего брюки неприлично оттопырились бесформенным комком спереди. — Что теперь будет? — в полной растерянности спросил Блеклый. Это уже был не тот бесшабашный и бескомпромиссный экстремал, а испуганный и измученный сорванец, сожалеющий о своей «шалости». — Да не переживай, заживет! — подбодрил его Рома, проникшись сочувствием к горемыке, и, не подумав, добавил: — Главное, чтобы нерв не задели… И откуда он взял про какой-то там нерв, он и сам не знал. Однако Ромке показалось, что если он проявит эрудицию, то «пациенту» станет легче. — А если задели? — настороженно спросил Блеклый. — Ну, тогда больше не встанет… — легкомысленно сообщил Ромка. — Вот, блин! — тихо взвыл Блеклый, и по щеке его покатилась крупная слеза. — Ты боль чувствуешь? — спохватился Рома. — Еще как! Как будто бомба взорвалась в трусах! — Ну, значит нерв целый! — со знанием дела поставил окончательный диагноз Рома. Еще не хватало истерики по поводу утраченной мужской доблести. Хотя сам Ромка не был так уверен, что удастся вернуть прежний внешний вид и функционал останкам органа, увиденное до сих пор стояло перед его глазами страшным кошмаром. И чтобы окончательно сменить тему, Ромка спросил: — А тебя почему Блеклым зовут? — Ну, я же Сергей, вот все Серым и называли, а потом прицепилось вместо Серого — Блеклый. — Вот как… А я думал, это в противовес твоей яркой прическе… — Наоборот, это уже потом стал доказывать всем, что я не блеклый… — серьезно ответил Сергей. Видимо, для него это и правда была важная тема. — А получилось только хуже, теперь вообще без хуя жить придется. И ссать буду как из лейки… К счастью, вошел охранник Пауля и сообщил, что приехала скорая, придерживая Блеклого под руки с двух сторон, они вывели его к машине. — Если хуй вернут — больше никаких экспериментов! — напоследок сам себе торжественно пообещал Сергей и шагнул в распахнутую дверь белого фургончика, где его с искренним любопытством поджидали молодой врач и медсестра.