Слайд-шоу

Бывает такое: чего больше боишься, то и происходит. Будто за этим страхом и таится самое сокровенное желание, достойное того, чтобы стать реальностью. И если такое случается в жизни хотя бы раз, потом начинаешь бояться испытывать сам страх, чтобы не навлечь на себя новые беды. Вот такое вот иррациональное удвоенное самим собою чувство. Роману в этом смысле «везло» постоянно, и надо заметить, что, вопреки опасениям, в большинстве случаев произошедшие события становились самыми яркими и удивительными, они и делали его жизнь по-настоящему живой. Со временем он даже утратил этот самый страх, заменив его на нечто, похожее на предвкушение… но не в этот раз, в этот раз он боялся по-настоящему. Несмотря на то что Никита жил недалеко от студии, Рома не поехал туда. Сразу выгрузить оборудование, а не оставлять его в машине до вечера было бы логичным, но навалилась усталость, хотелось спать, и Рома поспешил домой. В квартире он, естественно, обнаружил спящее тело Ксении, по классике жанра облаченное лишь в футболку Ромы, и, разумеется, без белья. Лежала она на животе, в ее позе парижанин непременно разглядел бы силуэт Эйфелевой башни. Надо признать, на кровати это смотрелось довольно мило, по крайней мере более естественно, чем гигантский металлический шпиль над прославленным городом. Футболка, сливаясь с постельным бельем, завершала сходство с оригиналом, словно острие терялось в дымке утреннего неба, и как бы отсекала все лишнее, фокусируя внимание на величественной точке перспективы раздвинутых ног. Приняв душ, Рома лег рядом, выбрав для себя такой же наряд, как и Ксения, только без футболки. И не успев выполнить мужской долг, по столичной традиции провалился в сон, как под рыхлый мартовский лед. Его унесло быстрое течение, и «вынырнул» он уже после обеда, как раз к приготовленному завтраку. На завтрак Ксения приготовила блинчики. Она успела поменять наряд, теперь на ней было белье, если точнее, черные стринги, и те почти прозрачные. Грудь ее была великолепна, Ксения это знала, потому не упускала случая блеснуть острыми и твердыми сосками на белых идеальных сферах. Собственно, именно благодаря этим ее природным данным они и познакомились с Романом. Он делал с ней серию фото для коллекции белья, и бюст модели должен был быть еще более идеальным, чем ее лицо. Из всех предложенных вариантов заказчик выбрал Ксению, и Рома принялся за работу. Отношения с ней складывались вполне по-рабочему, Ксения держала дистанцию и на невинные похотливые взгляды Романа отвечала с провинциальной надменностью. Те, кто успел пожить в столице хотя бы пару лет, ведут себя куда интеллигентнее и осторожнее, потому что своего завтра никто здесь не знает. Так и случилось, оказалось, что Ксения подписала договор с заказчиком, который запрещал ей демонстрировать тело еще два года, а дальнейшего сотрудничества и денег он не обещал, по крайней мере в обозримом будущем. В агентстве лишь пожали плечами и сочувственно предложили на время поработать либо визажистом, либо в эскорте. Так головокружительное начало карьеры совпало с ее окончанием. Что такое два года для молодой груди, которую по законам физики безостановочно тянет вниз, Ксения прекрасно знала. А потому неожиданно быстро сменила гнев на милость и разглядела в Романе достойного кандидата для создания стабильной ячейки общества. Раз не получилось с карьерой, то тогда можно попробовать себя на личном фронте. План был незатейливым и прямолинейным, как полированный ствол артиллерийского орудия. «…Ты, наверно, считаешь меня легкомысленной?» — оказавшись впервые в его квартире, робко спросила Ксения и приступила к ознакомительному оральному сексу. И дальше единоразового соития дело бы не пошло, но у Ксении были действительно не легкомысленные планы. Это оказалось очень полезным в быту. Например, после оргазма у некоторых чувствительных натур текут слезы или наступают мышечные спазмы, а у Ксении появлялась прекрасная и совершенно бескорыстная тяга — готовить еду. Если еда уже была приготовлена, то девушка с легкостью принималась за уборку. При этом никогда не забывала про дресс-код — на ней либо не было трусов, либо была оголена грудь. На осторожные замечания Романа, что, может, им пока рано обзаводиться совместным кактусом и геранью, Ксения резонно заметила, что в магазине их обратно не примут, а поливать их КАЖДЫЙ день ей совершенно несложно, водрузила горшки на подоконник и снова принялась готовить еду. Еда была вкусной, секс потрясающий, квартира чистая, беспокоил только вопрос: что же делать с Ксенией? У Романа даже закрадывалось подозрение, что она где-то раздобыла учебник «Как выйти замуж» и точно следовала всем указанным инструкциям. Маша смеялась над опасениями Романа и убеждала, что никакого учебника не существует, а эти знания хранятся где-то в ДНК каждой девушки, и противоядия от них нет. И вообще, Мария была на ее стороне, так сказать, «сестры по оружию», и ежедневно спрашивала Романа, не сделала ли она еще ему предложение. Шутка была несмешной, Рома злился, а Маша каждый раз продолжала смеяться над ней, заверяя, что это вовсе и не шутка, а всего лишь обычный вопрос неотвратимого будущего. Не забывая напомнить, что и сама когда-то таким же вероломным образом ворвалась в его жизнь. «И что? Скажи, что ты теперь несчастлив», — грозно спрашивала она. «Счастлив, счастлив», — вздыхал Рома. «Не переживай, стерпится — слюбится, — подбадривала Маша, — еще потом спасибо скажешь! — И уже успокаивая, резонно добавляла: — Уж лучше такая, чем безответная любовь до гроба, без сисек и желания готовить». И пока «сиськи и желание готовить» шаг за шагом уверенно отвоевывали свое место под солнцем в Ромкиной квартире. Роман не ломал бы себе голову, как поступить с трудолюбивой красавицей, испытывай он хоть какие-то чувства, все бы было очевидным и желанным. Да и у Ксюши тоже от любви ни сон, ни аппетит не пропали. Спустя два месяца они были не ближе, чем в день знакомства. Роман не знал, ни откуда она родом, ни о чем мечтала, она тоже почти не интересовалась его жизнью. Все, о чем она спросила, это о бывших отношениях. И после того, как убедилась, что угрозы из прошлого ждать не приходится, ее интерес к прожитым годам угас. Секс, стандартные пошлые уменьшительные имена, незатейливая беседа за завтраком — вот, пожалуй, и все, что их связывало. Ах да, теперь еще кактус и герань! — Я ждала тебя вечером, — сообщила Ксения, зачем-то помешивая ложечкой свой кофе без сахара. — Да, я так и планировал, — неопределенно ответил Рома, — но не получилось… — Съемка затянулась? — Не совсем, но история совершенно фантастическая… — Обожаю фантастику, — неискренне, но игриво объявила Ксюша. — Мы заблудились и буквально вышли к какому-то озеру, там и пришлось ночевать у костра. — Это поэтому от твоей одежды как от пожарника разит? — Ты что, грязную одежду изучала? — Да, — невозмутимо ответила Ксения, — когда ее в стирку складывала. — Это все меняет… — примирительно, но все-таки недовольно ответил Рома и откусил блинчик с джемом. — И с кем же вы заблудились? — как можно равнодушнее спросила Ксения. — С помощником. — Поэтому на футболке светлые короткие волосы и никакого парфюма… — словно размышляя вслух, многозначительно сообщила о своих наблюдениях Шерлок Холмс с шикарной грудью и без юбки и тоже откусила сложенный пополам блин, из которого на правую грудь стекла капелька малинового джема. Рома внимательно следил за тягучей рубиновой каплей и как Ксения ее убрала тонким пальчиком. — Это напоминает допрос, — осторожно заметил Роман. — Не глупи, — просто ответила она, — не заметить на черной футболке белый волос может только слепой, а для того, чтобы почувствовать свежий чужой аромат, и вовсе не обязательно в квартиру заходить — его и с трех метров услышать можно. — Наверно, — мрачно согласился Роман, — если у тебя нос как у пограничной овчарки… — Что увидела, то и сказала, — с легкой обидой отрезала Ксения, — ты бы предпочел, чтобы я все втайне делала? Зато твой обещанный фантастический рассказ пока выглядит правдоподобно. Рома задумчиво продолжал разглядывать ее грудь. — Что было потом? — весело поинтересовалась Ксения, наблюдая за его немигающим взглядом. — Потом… настало утро, мы отыскали машину и вернулись… — И все? — Все. — А как же его волос оказался на твоей футболке? — игриво целясь чайной ложкой, спросила Ксения, безуспешно стараясь привлечь внимание Ромы к своему лицу. — Не знаю, — неохотно ответил Рома, — возможно, просто в машине прилип… — А где же фантастические подробности истории? — В наше время посидеть у костра — уже фантастика! — Хм, — разочарованно вздохнула Ксения, — я думала, вы как минимум замерзали во льдах и грели друг друга собственным теплом… ну или озеро оказалось волшебным и исполнило три твоих желания, на худой конец хотя бы этот помощник пытался тебя совратить… — Ему семнадцать, — неожиданно покраснев, ответил Рома и все-таки неохотно закончил созерцание ее груди. — Ого! — изумилась Ксения. — Ну и помощники у тебя пошли… А куда делась Мария? — Вообще-то, она в больнице на сохранении… и я тебе об этом говорил. — Извини, забыла… И поэтому ты теперь берешь вместо нее школьников? — Других не было… — И как его зовут? — Тебе это правда интересно? — с сомнением спросил Роман. — Должна же я знать, с кем ты проводишь ночи у костра, да еще и без возможности позвонить. — Это неважно, он все равно больше не будет работать. А не позвонил я потому, что телефон разрядился, а зарядка осталась в машине. — Значит, все-таки тайна? — упрямо заключила Ксения. — Никита, — сдался Рома, — что это меняет? Оказалось, произнести его имя вслух теперь не так уж и сложно. Видимо, ночные переживания начали отступать. — Все меняет, — возразила она, — вот если бы его звали Марией, например, это было бы странно… — Заблудиться с Машей?! Не смеши, с ней даже не на тот троллейбус не сядешь — у нее все ходы просчитаны. — Вот именно, — многозначительно подытожила Ксения, — все ходы просчитаны… — Ты что, ревнуешь к Маше? — удивился Рома. — А что такого? Вы слишком много времени проводите вместе… — Уже нет, она скоро родит своему мужу ребенка и появится на работе еще не скоро. Знаешь, как выглядят люди, которые через месяц должны родить? — Между прочим, многие находят, что беременность — это очень сексуально! Рома недоверчиво посмотрел на Ксению и, подумав, скептически ответил: — Мило — может быть, но сексуально — это вряд ли. — Значит, по-твоему, если я забеременею, то перестану быть сексуальной?! — возмущенно спросила Ксения. — Зато ты станешь милой, — с философской грустью вздохнул Рома и секунду помолчав, все-таки спросил: — Зачем ты мешаешь ложечкой кофе, если в нем нет сахара? После завтрака Рома наконец отомстил Ксении за Эйфелеву башню, потом, немного передохнув, «припомнил» ей и черные стринги. Доел остывший последний блинчик и не спеша стал собираться в студию, чтобы выгрузить оборудование из машины. Из дома он вышел с каким-то облегчением, словно освободился от неведомых оков. По дороге заехал проведать Машу в больнице, вручил ей символический апельсин и пакет с житейской ерундой: бумажные полотенца, салфетки, крем для рук и прочая мелочь для ежедневного использования. — Рома, ты лучший! — заглянув в пакет и тут же пустив слезу умиления, обняла его Маша. — Что-то подозрительно часто мне стали это говорить, — пробурчал Рома, — а поводы для этого все мельче и мельче… может, мне в Бэтмены податься… — Не поверишь, все продуктов гору натащили, а руки даже вытереть нечем… — Я был в армии и знаю цену средствам гигиены в полевых условиях! — доверительно и гордо ответил Рома. — Хотя и еда у нас была в большой цене… — Настоящий защитник! — смеясь, похвалила Маша. — Ну как у вас прошла съемка? — Нормально, — пожал плечами Рома. — Как Никита? Не подрались? — Нет, но временами были близки к этому… — Слава богу, а то я ему сегодня звонила узнать, а у него телефон недоступен. Уже переживать начала… — Все в порядке, он просто телефон утопил, — с какой-то некстати накатившей грустью ответил Рома. — Ты извини меня, я так на тебя разозлилась вчера из-за того, что помощника не смог найти, еще и этот ехать не хотел — принцесса! Пришлось тебя в лучших красках расписать и пять тысяч пообещать… — Ого! — Да, пять тысяч были убедительнее слов, — с досадой вздохнула Мария. — Ты ему заплатил? — Мы с ним только на четыре договорились, мне он про пять ничего не сказал… — Мда, неудобно вышло… — Да нет… я ему все равно шесть отдал. — Как это?! — Так получилось, — загадочно пожал плечами Рома, — могло и больше быть, но сторговались на шесть. — Заинтриговал! Ну-ка, рассказывай все! И Роман рассказал, упуская некоторые моменты и собственные мысли, спотыкаясь о разные мелочи, и, конечно, он не рассказал ни об Артеме, ни о Кирилле. Не то чтобы это было тайной, но Маша не тот человек, с которым хотелось бы обсуждать однополые отношения. Она всегда казалась слишком правильной для этого. С ней о многом можно было пооткровенничать, но это… как минимум пришлось бы объяснять долго. Мария не была высокого мнения о моральном облике Романа и даже напротив, но все-таки ей была известна только его гетероактивность на фоне гипернесдержанности и отсутствия чувства меры. Он не рассказал о том, как они стояли под звездами, обнявшись, словно окончательно и бесповоротно признав право каждого быть собой… но даже в опресненном варианте рассказ все равно получился подробным и не лишенным какой-то мечтательности. — Вот это да, — осторожно заключила Мария, — знаешь, Рома, когда я тебе вчера говорила, что ты можешь его замуж позвать, я шутила… — Брось, — усмехнулся Рома, — ничего такого, встреча оказалась поучительной, время провели интересно, но это — все. Я даже номера его не взял… — Хочешь, я могу тебе дать, — с готовностью совершенно серьезно предложила Маша. — Ты что, правда думаешь, что я проникся к нему амурными чувствами? — Это, конечно, должно быть шоком, но мне всегда казалось, что рано или поздно случится нечто подобное, но дело даже не в этом… — А в чем? — Как часто тебе попадаются люди, которые тебя трогают? — Может, пару раз в жизни, ну или каждый день… или никогда… — все еще пытаясь сохранить беззаботный тон, ответил Рома. — Вот именно! И ты так просто готов отпустить такого человека? — Но он, блин, парень! И ему, блин, семнадцать! — растеряв остатки шутливости, сокрушенно возразил Рома, неожиданно для самого себя вставляя в речь это детское «блин». — Даже и не знаю, что из этого хуже… — Ты со своей работой совсем испортился! — с досадой толкнула в бок Маша. — При чем тут сразу секс и отношения?! Просто кто вам мешает общаться, если тебе с ним интересно… — А ему со мной? — Ты будешь трястись, как восьмиклассница, или действовать, как мужик? — В данном контексте «мужик» звучит как-то неоднозначно… — Знаешь, если ты его совратишь, я первой плюну на твою могилу! — серьезно заявила Мария. — Но если вы подружитесь, что в этом плохого? Я только за! Мне кажется, вам обоим будет это полезно. — Нет, не нужен мне его телефон, — немного подумав, отказался Рома. — Чего ты боишься? — Я не боюсь… Что мы будем с ним делать? В кино его водить или в кафе-мороженое? Смешно. А на работе мне не до него… — Как знаешь…. — пожала плечами Маша, — но мне прям до чесотки хочется его увидеть. У него такой голос приятный… — Не заметил, — с какой-то то ли ревностью, то ли досадой ответил Рома, — вроде обычный детский голос. — Не-е, он у него чистый, говорит — как будто колыбельную поет… или стишок на утреннике рассказывает… — Ну это уже что-то ваше, беременное… — Вот именно! У беременных знаешь какая интуиция! Так и знала, что он необычный… — Лучше расскажи, как у тебя здесь дела? — Анализы, процедуры и куча свободного времени… я уже забыла, когда столько спала, рай, одним словом. Палаты чистые, народу немного. — Муж-то приходил? — Конечно! — поспешно заверила Маша и отвела глаза, — перед тобой только ушел. — Не ссоритесь? — Нет, — неохотно отозвалась Маша, — но лучше бы ссорились… — Что на этот раз ему причина? — Не хочу об этом, — махнула рукой Мария, заметно погрустнев. — Если что, не молчи — всегда поможем! — Я знаю, Рома, спасибо… — Ну ладно, завтра еще заскочу, — Рома встал, — мне еще в студию надо, оборудование вернуть. А ты тут пока не рожай! — Хорошо, — улыбнулась Маша. — И знаешь, — Рома помедлил, — ты номер Никиты не стирай, вдруг передумаю. — Даже не собиралась! — с улыбкой заверила она. На улице стемнело почти мгновенно, не было и восьми вечера, а веяло ночной прохладой. Еще только повернув во внутренний дворик студии, Рома уже почувствовал, что сейчас что-то произойдет… что-то хорошее. И когда в свете фар Рома увидел Никиту, то буквально вздрогнул. Тот сидел на низком заборчике небольшого палисадника, около входа, откуда вчера выносили оборудование, а рядом лежал его неизменный рюкзачок. — Привет, — неконтролируемо расплылся в улыбке Рома, — ты чего здесь? — Так, гулял просто, — тоже с явным удовольствием ответил Никита и, кивнув куда-то в сторону: — Я же здесь недалеко живу. — Я помню, что недалеко, — Рома открыл багажник, — поможешь оборудование выгрузить? — Конечно, двенадцать тыщ! — бодро согласился Никита. — В лоб сейчас дам! — уже как должное, не удивившись, спокойно и даже по-дружески ответил Рома. — Бери вон тот футляр и рюкзак вчерашний. — Я не унесу все сразу… — капризно заныл Никита. — Унесешь, рюкзак теперь почти пустой, я все из него уже вытащил. Рома старался не смотреть на Никиту, чтобы не выдать своей необъяснимой, почти детской радости, которую, как ему казалось, совершенно невозможно скрыть. Но в душе распускались цветы, эта девчачья аллегория сейчас, увы, подходила лучше всего. Что-то там еще про бабочек в животе все говорят, но с цветами все-таки получилось точнее. Если бы нечто подобное Роман испытывал раньше, он бы знал, как на это реагировать или как бороться, но за всю его жизнь это случилось с ним впервые. Чтобы испытать нечто новое, люди прыгают с парашютом, ныряют в морские пучины. В общем, вся эмоциональная палитра раскрывается годам к двадцати, потом уже сложно себя чем-то удивить. В тридцать начинается закономерная активная пора искусственных эмоциональных изысканий. А к сорока годам, если доживают, перепробовав все, люди довольствуются тем, что просто успели полюбить за жизнь, и на новое не рассчитывают, разве что путешествия в экзотические страны, но все изначально понимают, что это всего лишь эмоциональный суррогат в судорожных поисках новой порции дофамина. Тем удивительнее испытать впервые чувство, которое буквально разливается обжигающим теплом и заставляет сиять каждую клеточку тела. — Ты по делу или так просто? — спросил Рома, раскладывая свои профессиональные сокровища по местам. Он уже не знал, что и куда еще переложить, чтобы не стоять без дела — Так просто… — ответил Никита, засунув руки в задние карманы джинсов и с интересом осматривая ростовой софтбокс. — Ну пойдем тогда наверх — кофе попьем. — Пошли, — согласился Никита. В кабинете со вчерашнего дня никого не было, а если точнее, то, можно сказать, с позавчерашнего: вчера Рома был лишь утром, перед отъездом на съемку, и ничего не трогал. На столе Маши по-прежнему стояла пустая чашка Ромы, из которой в день встречи пил Никита, а на Ромином столе — полная чашка Маши, с тем самым кофе, который тогда же приготовил Никита для Ромы. Роман по-хозяйски бросил сумку на стул, открыл окно. И только после этого снова взглянул на Никиту, тот так и стоял на пороге, словно не решаясь войти. — Ты чего застыл? — Ты так и не выпил кофе, который я тебе налил, — разочарованно вздохнул Никита. — Да, — смутился Рома, — времени как-то не нашлось… — А говорил, не брезгуешь… — Я и не брезгую, — пожал плечами Рома, — просто чашка не моя, я тебе уже это говорил. — Я ее хорошо помыл, так что можно пить как из новой, — Никита так и стоял на пороге и как будто был готов уйти в любую секунду. — Ну что ты из пустяка проблему делаешь, — как можно беззаботнее отозвался Роман, — ну, хочешь, я сейчас его выпью? — Хочу… — тут же мрачно согласился Никита. — Ты серьезно? — удивился Рома. — Он же здесь два дня стоит, в нем, наверно, рыбки живут… — Ты сказал, что выпьешь, я ответил: хочу. Пей! — потребовал Никита без тени шутки. — Давай я лучше схожу помою обе чашки и налью вкусного, свежего и горячего кофе, без возможности заразиться кишечной палочкой, — бодро предложил Рома. Никита решительно подошел к столу, взял кружку и протянул ее Роме: — Или ты пьешь, или я ухожу. Видимо, было в этом нечто важное для него. Роману в силу возраста максимализм был давно чужд, но он догадывался, что для Никиты это еще важно и уговоры не помогут. — Что, полностью? — обреченно спросил Рома, понимая, что дальше отказываться неприлично. — Хотя бы пару глотков, — снисходительно разрешил Никита, но по-прежнему оставаясь серьезным, как мартеновская печь. Рома секунду помедлил, сглотнул, недоверчиво глядя на кружку с темной холодной жижей, и тяжело вздохнул. Никита молчал и внимательно наблюдал. — Он хоть с сахаром? — Пей уже! — теряя терпение, приказал Никита. Рома почему-то зажмурился и сделал глоток. В общем-то, вопреки ожиданиям, никаких необратимых изменений с напитком за двое суток не произошло — всего лишь остывший кофе. Рома слегка помедлил и стал пить дальше. — Хватит! — сдался довольный Никита. Рома продолжал пить. — Достаточно! — Никита даже попытался забрать кружку. Роман увернулся, жестом остановив Никиту, и упрямо продолжил пить. — Еще есть? — с готовностью спросил он, допив все до конца, и облизнулся. — Ты точно как ребенок! — весело отозвался Никита, усевшись за стол Маши и сложив голову на руки. Рома поставил пустую чашку и достал сигарету. Никита сморщился и требовательно спросил: — А где мой кофе? — Понятия не имею, — равнодушно ответил Рома, прикуривая, — я уже только что выпил чашечку ароматного обжигающе-холодного кофе. — Ты обещал приготовить обоим! — напомнил Никита. — Ну это когда было! — хмыкнул Рома. — Надо было соглашаться сразу… Я же тебе говорил, что принципы и красивые жесты — это дорого. — Чашка кофе? Не так уж дорого, могу и сам приготовить! — хмыкнул Никита и хитро добавил: — Я просто думал, тебе будет приятно… сдержать слово… — Ах ты! — усмехнулся Роман. — Да, ты прав, мне будет приятно… сейчас докурю и сдержу, Ваше Высочество подождет? — Подожду, — довольно согласился Никита, не поднимая головы со сложенных рук и разглядывая фото на стенах. — Вот эта красивая… — он указал на одну из трех висящих рядом фотографий. — Почему? — Откуда мне знать почему, просто нравится, — ответил Никита, — у нее поза естественная, остальные на сломанных кукол похожи… — Куклы нынче в моде, — вздохнув, согласился Рома. — Ты тоже любишь кукол? — Нет, я предпочитаю живых людей, хотя… — Рома вспомнил Ксению, — вроде получается, что тоже люблю. Ну или, по крайней мере, живу с ними. — А что в них хорошего? — Сам не знаю, — честно ответил Рома. — Как дорогая машина, чтобы другие завидовали? — Возможно, и так… другие, может, и ищут их для этого, а у меня просто так само получилось… — Врешь, ты тоже для этого себе такую выбрал. — Нет, не вру, мы даже почти не ходим никуда вместе. Если бы я был горд собой, я бы обязательно ходил с ней и всем показывал. — Значит, это не ты, а она тебя выбрала. — А вот это уже больше похоже на правду, — усмехнулся Рома. — Значит, ты тряпка, — по-дружески, без хамства заключил Никита. — Может и так… Почему ты решил в гости зайти? — Не знаю, дома заняться нечем, вот и решил… — А откуда ты знал, что я приеду? — Чувствовал, — без смущения и даже равнодушно сообщил Никита. А вот Рома буквально покраснел от того, что тоже это чувствовал. И чтобы не молчать, быстро спросил: — А с кем живешь? — С друзьями… Про Андрея я тебе уже говорил, это трансгендер, с которым мы в сауне «парились». Еще Уна с нами живет, асексуалка, но у нее это несерьезно, просто период такой… — Асексуалка — это которая отрицает любой секс? — уточнил Рома. — Да, у нее с парнем не получилось, вот она и решила, что это из-за ее неприятия. Мы с Андреем убеждаем ее, что это просто жир, но она пока держится. — Когда-то меня тоже убеждали. Со стороны видимо всегда кажется все иначе и гораздо проще… — вздохнул Рома, затушил сигарету и собрал чашки со столов, — схожу, помою… — Я с тобой! — Зачем? — удивился Роман. — Так просто, не хочу здесь один сидеть… — Ну пошли. На этот раз Никита шел сзади, и все время хотелось оглянуться, чтобы убедиться, что он не исчез. — Почему ты живешь с друзьями? — А с кем мне еще жить? — Никита стоял, прислонившись в дверном проеме, отвечал спокойно, с налетом какой-то светлой усталости. — Ну, в твоем возрасте обычно еще живут с родителями… — Из моих знакомых с ними никто не живет. — Трудные взаимоотношения? — Нет, почему? Нормальные. Просто нам лучше по отдельности… — Тебе-то, наверно, лучше, а вот как они с этим согласились? — У всех свои причины… — нехотя ответил Никита. — Может, все как раз наоборот, это мне плохо, а им хорошо? — Ну, угадывать — это твоя страсть, а у меня нет дара ясновидения, так что расскажи сам — буду признателен… — Рома наконец отмыл первую чашку, удивительно, как быстро этот самый налет приобретает вселенскую прочность. — Надо с содой мыть, — глядя на старания Романа, заметил Никита. — Где ее взять-то? — В кабинете, в шкафу стоит… — Откуда ты знаешь? — У Маши спросил, когда сам ходил мыть. — А когда я пошел, ты мне этого не сказал… — Я не думал, что ты не знаешь… — хмыкнул Никита, — это же твой шкаф. Рома посмотрел на Никиту, но что ответить, не нашелся. И снова принялся тереть чашку под струей воды. — А почему ты не хочешь попробовать угадать? — спросил Никита. — Зачем, если можно просто спросить? — Скучно… Мне было бы интересно узнать, что ты обо мне думаешь и какими будут твои вопросы. К тому же у тебя была вчера возможность спросить все, что хочешь, а ты зачем-то спросил про школьные оценки и как я стал проституткой. — Ну извини, вчера это казалось разумным. — А теперь так уже не кажется? — Теперь я хочу знать о тебе больше… — Все равно не расскажу — угадывай! — Ну хорошо, давай попробуем, — Рома оглянулся на Никиту, смерил его традиционным гипнотическим взглядом. — Ты здорово поссорился с одноклассниками, и тебе пришлось уехать от родителей, чтобы избежать проблем со сверстниками. И теперь ты, возможно, учишься в каком-нибудь интернате, и мама приезжает тебя навестить по выходным. Никита снисходительно улыбнулся. — Да, дара ясновидения у тебя точно нет. Столько наговорить и не угадать ни в одном пункте — это тоже талант! — Я предупреждал, — напомнил Роман, — а если честно, я ничего не придумал и не пытался угадать, просто вспомнил историю одного знакомого… Артема, я тебе про него рассказывал… вчера… — Нет, мама редко приезжает, ей не до того… хотя обещала. С одноклассниками у меня проблем не было, я всегда учился на индивидуальном обучении. В интернате я тоже не учусь, а ЕГЭ сдал в прошлом году. Поступать никуда не собираюсь… — Ого, да ты вундеркинд! — Разве по мне этого не видно? — скромно отвел глаза Никита. — Хотя, если честно, просто на год раньше в школу пошел. — Очень видно, иногда даже чересчур видно, — усмехнулся Рома. — А почему поступать-то не собираешься? — Не вижу смысла. — То есть как? — удивился Рома. — Разве не за этим ты приехал в Москву? — Нет. — Тогда вся эта история ни на шаг не приблизила нас к ответу, почему ты живешь с друзьями в чужом городе, один… — Теперь попробуй угадать по-настоящему сам, а не с чужими подробностями, — с нотками укора предложил Никита. — Ну хорошо, но если я полезу не в свое дело — ты скажи, я замолчу, — Рома вздохнул и, почему-то краснея, выдал: — Твой отец не принял твоей сексуальной ориентации и выгнал тебя из дома… — Опять мимо, мыслишь штампами, — разочарованно вздохнул Никита, — моего отца убили пять лет назад. — За что? — Он был директором завода, и там возникли какие-то проблемы. Подробностей я не знаю, но его застрелили около машины, когда он вышел вечером с работы. — Соболезную… — Спасибо… Но если бы он был жив, он ни за что бы не выгнал меня, это точно. — Кажется, нам пора заканчивать с гаданием… — Почему? — искренне удивился Никита. — Я еще ни разу не угадал, но зато… заставляю испытывать боль… — Я не боюсь боли. Рома посмотрел на него, тонкого, в бесформенной черной толстовке, которая не скрывала его болезненную худобу, а напротив — подчеркивала. И вспомнился сюжет Святого Себастьяна. Сейчас Никита был похож на вариант Сандро Боттичелли. Руки за спиной, будто связаны, отрешенный взгляд и наклон головы. — Может, ты и не боишься боли, но причинять ее мне не нравится, — ответил Рома. — Значит, ты сдаешься? — Да, сдаюсь, — с облегчением согласился Рома, — так что давай, сам рассказывай. — Не хочу… — Почему?! — Когда будешь готов, снова попробуем угадать, — с грустной усмешкой сказал Никита, — хочу, чтобы ты сам все прочувствовал, если, конечно, ты захочешь… — Вот никак не пойму: ты больше садист или мазохист? — С какой целью интересуешься? — оживился Никита. — Я вообще пока еще сам не определился, поэтому готов попробовать и то и другое… С чего посоветуешь начать? — Иногда все-таки хочется тебя стукнуть, — усмехнулся Рома. — А говорил, что не любишь причинять боль… — Так это же не для моего удовольствия, а для твоей пользы! — Ну-ну, — скептически отозвался Никита. — Бокалы блестят — пойдем кофе пить! Никита посторонился и снова пошел сзади. — Так как получилось, что вы, представители меньшинств, собрались под одной крышей? — спросил Рома, когда они снова вернулись в кабинет. — Сначала эту квартиру Уна снимала, потом собиралась переехать к своему парню, а парень ее то ли бросил, то ли выгнал на следующий день. Ей некуда было идти, и она вернулась обратно, а хозяйка уже успела заселить туда Андрея. Так они и стали жить вместе, а с Андреем мы потом познакомились, и он меня тоже позвал. Вот так и живем. — И ваша Уна после такого разворота решила стать асексуалкой? — Она говорит, что это и стало причиной разрыва, но я особо не вникал — я с ней почти не общался. — Почему? — Она любит одиночество, а я не люблю навязываться, вот и молчали почти месяц. — Ты веришь в то, что можно совсем не интересоваться сексом? — В жизни чего только не бывает… — пожал плечами Никита, глядя в черное окно. Они уже вместе почти час, а разговор так и не клеился, искусственность никуда не пропадала. И это было странно, вчера Рома не прилагал никаких усилий, а общались так, будто тысячу лет знали друг друга, а теперь, спустя сутки, они словно встретились первый раз. Никита почти не ерничал, не задавал ядовитых вопросов, злиться на него было не за что, а новых тем для общения не находилось. — Так, значит, ты недавно в Москве? — Да, и, наверно, скоро уеду домой. — Зачем? — вдруг испугался Рома. — Ожидания не оправдались, денег не заработал, и вообще… лучше уж дома побуду… — С матерью? — Нет, с ней мы не живем, но видимся, конечно, чаще. — Почему? — После смерти отца все пошло не так… — Она нашла себе нового мужчину? Никита зло стрельнул глазами и устроился поудобнее в Машином кресле. — Да. Поздравляю, ты в первый раз угадал. — Спасибо, — мрачно отозвался Рома, — может, я заслужил за это некоторых подробностей? — Он появился сразу после похорон, точнее, даже во время похорон… помогал с организацией и сразу влез в домашние тапочки. — Вот как? — усмехнулся Рома, но от предположений и комментариев воздержался. — Да, потом они «занимались бумагами» — хотели сохранить отцовские деньги, но в результате так ничего и не сохранили и потратили последние. Потом меня отправили на лечение, а когда я вернулся, ухажера уже не было, а мать начала пить. — Сильно? — Сначала — да, но потом быстро взяла себя в руки, стала мрачной и замкнутой. А меня снова отправили на лечение. И за это пришлось продать квартиру, которая должна была стать моей… — Что это за лечение такое, что за него квартиру продать пришлось? — Ну там не только лечение, там еще и плата за обучение, я же на индивидуалке учился, сразу последние два года оплатили. Дома я почти не жил, поэтому с мамой мы стали совсем чужие. — Ты злишься на нее? — Что за глупость! — хмыкнул Никита. — Она взрослый человек, живет как хочет. Вот только ни дня в своей жизни так и не работала и во всем винит отца, что он оставил мало денег. Но на самом деле многих проблем можно было избежать, если бы она не доверилась своему благодетелю, а просто устроилась на любую работу. — Когда все уже случилось, легко быть разумным, — заметил Рома. — Я ей это всегда говорил, — махнул рукой Никита. — Значит, она винит отца, а ты винишь ее? — Тебе не идет быть умным, — вздохнул Никита. — Хамло! — Я никого не виню, хотя, конечно, раньше злился… — Выходит, ты был папенькин сынок? — Нет, я был «общий»… Но после его смерти вместе с ним как будто умерла вся семья, все, что всех связывало. Все стали чужими. Мама перессорилась со всеми родственниками, со мной тоже почти не общалась, а к дедушке с бабушкой ездить было одному далеко — виделись редко, из-за матери они перестали приезжать ко мне. А потом и бабушка умерла, я узнал об этом только когда с лечения вернулся. — Так что за лечение-то? — Теперь это уже неважно — все закончилось. — И ты безнадежно здоров? — Можно и так сказать, — усмехнулся Никита, — поэтому я и приехал в Москву. — Почему поэтому? — не понял Рома. — Чтобы попробовать новую жизнь, устал лечиться и учиться, — пожал плечами Никита, снова глядя в темное окно. — И новая жизнь тебе не понравилась, если решил вернуться? — Нет, здесь хорошо, но как-то пусто и все бесполезно… — Ну если ты работаешь проституткой, странно ожидать смысла и пользы, — осторожно заметил Рома. Никита снова бросил недобрый взгляд на Рому. — Я же не со всеми подряд… — Разумеется, только с теми, кто платит, — тут же вставил Рома. — Я сейчас тебя из машины высажу! — строго пригрозил Никита. — Что, прямо здесь?! — подыграл Рома, испуганно оглядев свой кабинет. — Я же заблужусь… — Ты правда обо мне такого мнения? — уже серьезно спросил Никита. — Только с твоих слов, ты же сам рассказывал про свои «трудовые будни»… — Ну так-то да… — неопределенно почти незаметно вздохнул Никита. — А почему не захотел в модели пойти? — Ты же сказал, что это долго и почти то же самое, чем я сейчас занимаюсь… — Ну и от тебя тоже кое-что зависит, уйти никогда не поздно, если не понравится… — Ты так хочешь увидеть меня обнаженным? — С чего ты взял?! — вспыхнул Рома. — Для портфолио, вообще-то, в белье фотографируются, а не голым… И если уж на то пошло, то вчера вокруг костра ты и так раздетым танцевал, так что стесняться уже поздно… — Не было такого! — запротестовал Никита. — Как это не было?! А когда штаны свои сушил — два часа в трусах просидел, как туземец! — Сам ты туземец! — засмеялся Никита. — А я думал, ты не смотрел, ты же ко мне жо… спиной повернулся тогда, спать собирался. — Угу, только спать ты мне все равно не дал. — Конечно, одному же страшно оставаться… — Ах вот оно что! А я уж подумал, что ты во мне приятного собеседника увидел. — Вот еще! — фыркнул Никита. — То «в нос дам», то «из машины высажу». Я только и мечтал, чтобы поскорее домой добраться. — Даже так?! — Ладно, шучу-шучу… — сдался Никита, — под конец нормально было, только холодно… Наступила неловкая пауза. Рома с глупой улыбкой разглядывал свой кофе в кружке. А Никита беззастенчиво разглядывал Рому, словно ждал от него каких-то слов. — Да, я тоже рад, что мы поладили, — наконец, выдохнув, признался Рома. Сказать это было хоть и обжигающе приятно, но трудно, будто вернулся назад, в стыдливые школьные годы. Никита довольно заерзал на стуле. — Ну вот, теперь я после твоего кофе еще полночи не усну, — вздохнул он. — Мог бы и отказаться, я же спрашивал, хочешь или нет. — А если бы я ответил «нет, не хочу», мне что бы оставалось? Сказать: ну ладно, пока, я домой? — Я не выгоняю тех, кто не пьет кофе, таких фобий у меня нет! Могли бы и просто так поболтать. — А тебе со мной интересно? Этот, в общем-то, простой вопрос снова заставил Ромку смутиться и покраснеть. — Да, — не глядя и как можно беззаботнее ответил он, понимая, что любое промедление с ответом сыграет не в его пользу. — А тебе? — Мне тоже, — коротко ответил Никита, и за этой краткостью тоже без труда угадывалось смущение. Оба замолчали. — Перекусить не хочешь? — Нет, — отказался Никита, — но я бы прогулялся… — С тобой гулять опасно, опять какую-нибудь калитку найдешь в заборе, и останемся там на всю ночь. — Идти от дворца пешком было твоей идеей, — возразил Никита. — Да уж, мы отлично подходим друг другу… — согласился Рома. И тут же снова залился краской, осознав, насколько двусмысленно прозвучала фраза. Проникнуться симпатией ночью около костра — дело нехитрое. Вдали от суеты и сплоченными общей неприятностью можно вообразить что угодно. И Рома глубоко внутри надеялся, что сегодня это очарование пройдет, но пока все становилось только хуже. Есть такое выражение: «На одной волне», когда речь идет о полном понимании с кем-то. И сейчас Рома действительно почти физически ощущал какие-то вибрации Никиты, и от них становилось тепло и светло. — Через две недели осень наступит, — прервал молчание Никита, втянув носом вечерний воздух, когда они медленно шагали по пустой улице. — Учиться ты не хочешь, чем будешь заниматься? — Пока дальше работать, а там посмотрим. — Ты серьезно? Я почему-то думал, что это уже для тебя в прошлом… — Ну жить-то все равно на что-то надо. Да это ненадолго… — Вам такие умные лекции в вашей общине читают, а о том, что торговать юным телом плохо, не говорят? — Что ты привязался к моему возрасту? Считаешь меня слишком маленьким — не возись со мной, я же не заставляю! Я же не лезу в твою жизнь и не осуждаю… — А меня-то за что можно осуждать? — Живешь без любви с какой-то куклой, для чего — и сам не знаешь. И не знаешь, когда оно закончится, а если и закончится, ты даже не заметишь — новую заведешь… — Если закончится, я, наверно, даже рад буду… — хмыкнул Рома. — Ну вот видишь, чем ты лучше меня? А еще других учишь, как жить! — Я не учу, просто… переживаю за тебя… — Врешь… — Я не вру, — искренне растерялся Рома. — Врешь! Ты меня сегодня около дома высадил и даже телефон мой не спросил, и, если бы я вечером не пришел, ты бы даже не вспомнил обо мне. А еще говоришь, переживаешь… — Телефон я не спросил, потому что он у тебя все равно не работал. И вообще, я же тебе сказал, что ты можешь приходить когда угодно… — Ага и ждать тебя около закрытой двери… Что-то холодно стало… Подержишь рюкзак? Я куртку надену. Ромка остановился и молча взял из его рук рюкзак. Мария права: потерять Никиту было бы неразумно, а ввязываться в новую историю по вызволению слишком самостоятельного подростка из мира проституции глупо, хотя бы потому, что Рома теперь и сам не очень верил в успех такого дела. А если делать вид, что все отлично… подобное лицемерие сделало бы общение неискренним, бесполезным и даже вредным, молчание означало бы согласие и принятие. Должно быть какое-то решение. Никита застегнул куртку и нагнулся, чтобы поправить отвороты на джинсах, волосы под собственной тяжестью съехали вниз, голая шея с торчащими позвонками теперь казалась еще тоньше, а сам Никита окончательно стал похож на обыкновенного маленького мальчика… И с чего Рома решил, что в нем нет ничего мужского? Чуть более хрупкий, чем можно было бы быть, слишком правильные и тонкие черты лица, но и это тоже не катастрофа. — Не знаю, как ты, а я проголодался, — заявил Роман, возвращая рюкзак. — Может, погуляем еще чуть-чуть, я потом домой пойду, а ты поешь? — А что нам мешает сначала поесть, а потом еще погулять? — Неохота сейчас никуда заходить, — уклончиво ответил Никита. — Ну-ка, говори прямо, почему не хочешь? — Ну ты опять будешь на барменов пялиться и злиться… — Ого! Значит, тебя это тоже задело? — То, что на меня смотрят — я привык, а вот то, что ты из этого шоу устраиваешь, мне не нравится… — Хорошо, я буду сдерживаться, теперь ты готов идти? Никита шагал, глядя себе под ноги. — Ты так сильно есть хочешь? Тебе же самому некомфортно будет, если говоришь: «сдерживаться». Потом поел бы спокойно. — Хватит ломаться, как девочка, — Рома остановил его, взяв за запястье, — это всего лишь еда. — Хорошо, но тогда место выбираю я, — наконец согласился Никита. — Только не фастфуд! — Не бойся — не отравимся! — А далеко идти? — До Нижней Радищевской… — хитро ответил Никита. — Подожди… это же где-то рядом с Таганкой… — Точно! — И идти нам минут сорок, — прикинул Рома. — Я за полчаса спокойно дохожу… Зато и погуляем, и покушаем. — Может, тогда проще в студию вернуться, забрать машину и доехать? — Кто же на машине гуляет? — упрекнул Никита. — А обратно как? — Ну, если лень идти будет, на метро доедем, две станции… — Не люблю метро. — Не капризничай! — отрезал Никита. Рома вздохнул и покорно пошел за Никитой. Осень уже и правда чувствовалась в воздухе. Под ногами то и дело попадались желтые листья. Да и сам воздух был наполнен какой-то звенящей свежестью, которая бывает в столице обычно ближе к октябрю. — А ты давно фотографируешь? — Сколько себя помню. — И не надоело? Я бы с ума сошел всю жизнь одним и тем же заниматься. — Иногда кажется, что надоело, иногда даже сам себя уверяю, что больше этого не буду делать, но потом проходит немного времени, появляются новые мысли, новые сюжеты, и все сначала. В общем, я, наверно, доволен своей жизнью и с ума не сошел. — А когда случится такое, что ты решишь все бросить и подумаешь, что это опять ненадолго, а это будет на самом деле последний снимок. Как ты к этому отнесешься? — Ну я же не буду об этом знать заранее? — А если бы знал?! Ты бы бросил? Что бы ты испытал тогда? — Не знаю… — растерялся Рома, — это ведь от многого зависит, например, от настроения, от ситуации… в фотографии вообще многое от настроения зависит. — А вдруг ты уже сделал свой последний снимок и больше никогда не будешь фотографировать? — Что за фантазии у тебя?! — поежился Роман. — Ну просто представь! — И что? — Ты уже сфотографировал то, что ты хотел… у тебя есть лучший кадр… Ты готов навсегда уйти в историю? — Знаешь… — Рома полез в карман за сигаретой, — не надо было все-таки обратно сажать тебя в машину, ну или из озера доставать… Я не знаю, но где-то тебя надо было потерять. — Почему ты злишься? — Потому что не все так просто. Лучший кадр определяю не я, это определяет зритель, и обычно не сразу, а через какое-то время. — Ты хочешь сказать, что не знаешь, какая твоя работа лучшая? — Я-то знаю, но мое мнение никогда не совпадет с мнением большинства… — А какое тебе дело до тех, кто и что считает? Неужели ты хочешь сказать, что вкладываешь труд, тратишь на это всю жизнь, а какой-то жлоб с бутылкой пива решает, что будет лучшим, и это важно для тебя? — В конечном счете у кого пиво, тот и платит, — пожал плечами Роман, — получается, что делаешь это все равно для зрителя… — Значит, ты фотографируешь то, что покупают, а не для себя? — Сложно это все… — Рома со вздохом выпустил дым в темноту, — давай сбавим шаг, если мы все равно гуляем. Никита послушно притормозил и даже обернулся, словно ожидая продолжения ответа. — Всегда, когда что-то делаешь, уверяешь себя, что делаешь это по зову души, но в процессе что-то подправляешь, чтобы зрителю ТОЖЕ было удобно воспринимать, а в какой-то момент решаешь чуть упростить задачу, чтобы зритель НАВЕРНЯКА принял твое творение… И вдруг уже сам не понимаешь, как получилось так, что начинал творить для себя, а результат оказался для зрителя. — Мне бы такое не понравилось… — Что именно? Так творить или смотреть на такой результат? — Ни то ни другое… Это почему-то напоминает процесс пищеварения с его конечным результатом. — А многие мне завидуют, и я их понимаю: офисной жизнью я бы точно не хотел жить. — А ты считаешь себя свободным? — недоверчиво спросил Никита. — Хочется верить, что да. — Но ты не веришь? — Я стараюсь об этом не думать, и обычно это получается… только если какой-нибудь заноза с синей прядью и дырявыми ушами не напомнит… — Ты просто мастер комплиментов! — презрительно фыркнул Никита, бросив быстрый взгляд своих ясных глаз из-под выбившейся челки. — А с чего ты решил, что я хотел сделать тебе комплимент? — Ты всегда цепляешься к моей внешности, когда чувствуешь, что я прав, а ты — нет… — Никита, все, что ты говоришь, всегда можно сказать чуть мягче… — Зачем? Чтобы тебе было приятно, ты понимающе покивал бы головой и тут же об этом забыл? Лучше говорить жестче, чтобы не было времени на сомнения, тогда в жизни можно успеть больше… — То есть ты хочешь сказать, что уже и так стараешься говорить мягко? — Угу, — кивнул Никита, не глядя, — ты же сразу расправой грозишь… — А как бы ты сказал, на самом деле? — Я бы сказал, что твое творчество и твоя свобода очень напоминают мою проституцию. Ты тоже уговариваешь себя, что «не со всеми», вроде стараешься испытать симпатию и удовольствие, но в конце все равно ждешь денег. — Ого! — Роман ошарашенно остановился. — Если надо выйти из машины — я выйду, но ты сам просил, — опасливо напомнил Никита. — Нет, — Рома с любопытством разглядывал его, словно увидел впервые, — ты знаешь… ты не угадал — я не злюсь… и да — ты прав, это, пожалуй, даже достойно комплимента! Никита облегченно выдохнул. — Всегда пожалуйста, ты только скажи, я тебе такого говна на лопате всегда накидаю. — Раньше у тебя получалось куда хуже. — Раньше я тебя просто жалел, — хмыкнул Никита, — так что свободы у тебя не больше, чем у меня. И если ты возомнил, что сможешь уговорить меня бросить мою работу, как Кирилла, то примерную цену ты теперь знаешь. — Уж не хочешь ли ты сказать, что бросишь зарабатывать деньги своим тощим телом, если я брошу фотографировать? — По-моему, это справедливо! — Ну и аппетит у тебя! — присвистнул Роман. — Тогда уж давай выясним детали, на самом ли деле это является равноценным. — А что тут выяснять. Либо да, либо нет! Или ты решил поторговаться? — То, что я делаю, заставляет испытывать эмоции… — Такая же фигня, — усмехнувшись, махнул рукой Никита, — может, даже больше, чем у тебя. — То, что я делаю, мне действительно нравится! — Мне, в общем-то, тоже… — Неправда! Ты говорил, что тебе приходится этим заниматься, — запротестовал Рома. — Это как у тебя — вопрос настроения и клиента, — возразил Никита, — но чаще все-таки, наверно, нравится, иначе я бы этим вообще не занимался. — Фотографируя моделей, я не рискую попасть на маньяка или подцепить неизлечимую болячку, — привел свой главный аргумент Роман. — Врешь! Ты все равно спишь с моделями и так же рискуешь, как и я, просто деньги ты получаешь за фото, а не за секс. — А маньяки? — Риск попасть на маньяка не больше, чем быть сбитым на пешеходном переходе или разбиться на машине, тем более ты еще и куришь, как паровоз. Рома замолчал, закурил еще одну сигарету. — Мы опять летим, как наперегонки… Никита снова послушно притормозил. — Ну так ты согласен больше не фотографировать? — вдруг спросил он. — Так ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас заключили эту сделку? — А когда?! Через год? — нетерпеливо хмыкнул Никита. — Я знаю, что это не одно и то же, но пока не могу понять, в чем подвох… Я беру тайм-аут, подумаю, и, уверен, смогу тебе это доказать… — Значит, ты пока не против того, чтобы я трахался дальше? — осторожно уточнил Никита. — Хм… умеешь ты ржавый шуруп в душу завернуть! Никита ждал. — Хорошо, — вздохнул Рома, — давай пока объявим мораторий… — Объявим что? — недоверчиво скривился Никита. — Я не фотографирую, а ты не трахаешься, — пояснил Рома, — пока я не найду решение, а потом мы вернемся к этому разговору. — И сколько ты хочешь думать? — Не знаю, но за пару дней, я думаю, справлюсь… — Ну хорошо, — с явным разочарованием согласился Никита, — но имей в виду, что бы ты ни придумал, на другое я не соглашусь! Честно говоря, я думал, ты азартнее. — Вообще-то, я потратил на фотографию всю свою жизнь, а ты сколько занимаешься… наращиванием клиентской базы? — Я тоже всю жизнь, — передразнивая, трагично вздохнул Никита, — ладно, шучу, пару месяцев. — Вот видишь! — многозначительно, словно надеясь на сочувствие, ответил Роман. — Да уж, тебе повезло меньше, — весело заметил Никита, — но лучше поздно, чем никогда! — И чем я буду заниматься? — с досадой спросил Рома. — Я же больше ничего не умею… — Не переживай, я тоже, — откровенно и цинично веселясь, заявил Никита, — вместе будем думать! Окажем друг другу услугу! Рома пребывал в растерянности. Необременительный разговор по дороге в кафе грозил обернуться нешуточными обязательствами. Может, просто свести все к шутке и пусть каждый живет дальше как хочет, как жил до этого? — Грустишь? — с неискренней заботой спросил Никита. — И как мне жить без съемок? — расстроенно и все еще не в силах принять эту мысль ответил вопросом Рома. Они вышли на оживленную улицу и подошли к пешеходному переходу. Никита будто по привычке взял Рому под руку и тут же, опомнившись, отпустил. Рома вздрогнул, но сделал вид, что не обратил на это внимания. — Тебе проще, — возразил Никита, — мне вообще секс теперь противопоказан, а это неизмеримо больше! — Ну так тебе только за деньги им нельзя заниматься, — уточнил Рома. Зажегся зеленый, и они снова двинулись вперед. — А другого у меня все равно нет… — вздохнул Никита, не сильно заботясь, чтобы его услышал Рома сквозь уличный шум, — …и не было. — Правда? — недоверчиво спросил Рома, все-таки расслышав сказанное. — Угу, — словно стесняясь, кивнул Никита, — тебе, кстати, тоже только за деньги нельзя фотографировать, а уток в парке фотографируй сколько угодно! — Мило… — без энтузиазма вздохнул Рома. Они снова свернули на безлюдную улочку и теперь шли под горку. — А как ты узнаешь, сдержал ли я обещание? — Никак, — беспомощно пожал плечами Рома, — я думал, мы доверяем друг другу. — А ты все-таки азартный! — довольно заметил Никита, — Ладно, не переживай — не обману! Мы же друг друга уже три дня знаем! — Угу, целая вечность, — скептически вздохнул Рома. Позади остались и шумная станция метро, и театры, на тесном тротуаре толпилась веселая компания, вышедшая покурить из душного богемного ресторанчика, и Рома с удивлением, подумал, что это и есть то самое место, но Никита уверенно прошел мимо… — Вот мы и пришли, — Никита кивнул на небольшую светящуюся вывеску на вросшем в мостовую старом двухэтажном домике. Из названия следовало, что заведение фатально вегетарианское. Рома тяжко вздохнул, с тоской вспомнив только что виденный вертеп, где с радостью подали бы стейк средней прожарки и сто пятьдесят хорошего виски. — Не вздыхай! Сам просил не фастфуд! — строго напомнил Никита и уже чуть мягче и даже с надеждой: — Тебе понравится… В заведении народу было немного, и все не старше двадцати пяти, Роман не считал себя снобом, но чувствовал как второгодник на показательном уроке музыки. И дело даже не в разнице в возрасте, а в том, что все они были представителями совсем другой ментальности, из тех, что подписывают стаканчики с кофе маркером и принципиально разъезжают по городу на самокатах, чтобы спасти планету, они не уточняют, какую именно планету спасают, потому невольно закрадывается подозрение, что они вообще инопланетяне. Зато Никита со своей синей прядью и изящной внешностью вписался идеально. К счастью, внимания на них никто не обращал, если только с дружелюбным любопытством. Только успел Роман об этом подумать, как услышал радостный возглас. — О, Никита! — просияла молоденькая сотрудница заведения. — Привет! Как дела? И они весело болтали добрых пять минут, а Рома так и стоял рядом с пустым подносом, как верный пес Мухтар — все понимает, но ничего сказать не может, и идти ему все равно больше некуда, потому приходится ждать, пока наговорятся люди. Никита так увлекся разговором, что даже не представил Романа. Наконец, они обсудили все, и Никита, поставив на свой поднос пару тарелок с едой, пообещал улыбчивой сотруднице, что потом они еще поболтают, и двинулся к свободным столикам. Рома в растерянности тоже поставил несколько блюд из тех, что стояли на раздаче, и направился следом за своим «хозяином». — Сначала нужно оплатить заказ, — остановила его все та же жизнерадостная барышня. — Сколько с нас? — спросил Рома. — За двоих — четыреста семьдесят рублей, — бодро объявила она. Рома рассчитался и направился со своим пластиковым подносом к столу, за которым уже расположился Никита. — Ну как тебе здесь? — воодушевленно спросил он. — Как в детском садике после тихого часа, — буркнул Рома и, словно решив про себя какую-то задачу, выдал вслух: — Так вот почему мы с тобой раньше никогда не встречались… — И почему же? — Потому что я никогда не бывал в таких заведениях. — Ну и зря, здесь круто, я здесь работал даже! — с гордостью заявил Никита. — Я уже это понял. А почему тогда ушел? — Проверка была — у меня ни прописки, ни возраста, ни санитарной книжки. — Прям идеальный сотрудник общепита! И долго работал? — Нет, только стажировку прошел, а когда документы попросили для устройства, вот тут-то и отказали… — Все по стандартной схеме… — усмехнулся Роман, — это после них ты перестал паспорт показывать? — Нет, — улыбнулся Никита и, разделывая что-то похожее на голубец на своей тарелке, спокойно добавил: — Просто ты меня взбесил тогда. — Это у нас взаимно, — понимающе согласился Рома и тоже принялся разбираться с тем, что успел урвать с прилавка. То ли и правда место было хорошим, то ли общество Никиты так влияло, но с этого момента доверительная и приятная атмосфера вернулась, и Роман даже не заметил, как пролетели два часа, и все та же улыбашка за прилавком с выражением объявила, что заведение через пятнадцать минут закрывается. На обратном пути Рома рассказывал про фотографию и про то, как сам стал заниматься ею. Не сказать, что Никиту захватил рассказ, но слушал внимательно. — Значит, ты снимал настоящее порно? — спросил он, когда уже подходили к студии. — Да, начинал я с этого, тогда это было прибыльно. — Выходит, я прав, между твоей работой и моей еще больше общего, чем я думал. Возразить на это было нечего, и Роман снова помрачнел, вспомнив об уговоре. — Тебя подвезти до дома? — спросил Рома, когда они подошли к машине. — Да, — согласился Никита и уже привычно закинул на заднее сидение рюкзак. В машине ехали молча. Никак не выходила из головы дурацкая сделка, которую предложил Никита. Роман был уверен, что сумеет найти решение и уговорит Никиту изменить условия, главное — не поддаваться на провокации. Однако решение так и не находилось, и, видимо, придется все-таки воспользоваться теми двумя днями на раздумье. Они подъехали к дому и остановились на том же месте, что и утром. — Пока? — спросил Никита, словно не был уверен в том, что ему пора выходить. — Пока, — утвердительно ответил Роман. Никита перегнулся через сидение за своим рюкзаком и на какое-то мгновение замер. — Какое у тебя просторное заднее сидение… — восхищенно сказал он и то ли в шутку, то ли всерьез заговорщицки спросил: — Может, все-таки… двенадцать тысяч, а? — Пошел-вон-спокойной-ночи, — не удивившись, устало и без возмущения, на одной ноте и без пауз ответил Рома. — Я тебе не нравлюсь? — серьезно спросил Никита. — Нравишься, — коротко и честно вздохнул Рома, ожидая, что сейчас последует вопрос, что же его тогда останавливает, но вместо этого Никита довольно резюмировал: — Это хорошо! — И что же в этом хорошего? — Что не соврал, это же и так видно, — просто ответил Никита. — Пока! Он открыл дверь и вышел из машины. И снова они не обменялись телефонами.