Слайд-шоу

Последующие два дня Никита являлся к самому открытию студии. Привычно ждал на низком заборчике, уткнувшись в новый телефон. Он быстро освоился в студии и сумел даже найти общий язык с Толиком и арендаторами. Однажды, выходя из павильона, Рома увидел, как Никита шел в наушниках, пританцовывая и размахивая вымытыми чайными ложками и чистыми чашками, с которых на пол падали капли воды. Рома улыбнулся и тут же погрустнел. Теперь ему нельзя было фотографировать, он перенес все съемки на конец недели и, изнывая от безделья, впервые убрался в кабинете, привел в порядок все свои коробки с бумагами, за которые даже Маша бралась неохотно. И вместо Толика вызвался быть осветителем на съемке у арендаторов. — Ты что, за мной следишь? — спросил Рома, когда на второй день застал Никиту около входа. — Нет, просто мне теперь заняться нечем, а свободного времени благодаря тебе много. — Ну-ну… — Тебе же тоже так спокойнее, когда я на виду, — заходя следом, почти наступая на пятки Роману, примирительно заметил Никита. — По такой логике я должен тогда ночевать с тобой, — открывая дверь в кабинет, ответил Рома, — а то пока получается, что спокойнее только тебе. — Я не против, — пожал плечами Никита, — но я в комнате с Андреем живу, он не поймет, если ты тоже к нам подселишься. А Уна в свою комнату даже нас не всегда пускает — у нее трудный период, ты же знаешь… Никита бросил рюкзак на стул и включил кофемашину. Зерна кофе немелодично, но бодро захрустели, наконец шум стих, и в чашки с журчанием заструился кипяток. — Слушай, а может, мне к тебе переехать?! — вдруг, словно это была самая гениальная мысль, предложил Никита. В этот момент кофемашина щелкнула, извещая, что она закончила свою работу. Наступила тишина. — Я тебе и так верю, — осторожно заверил Рома. — Как хочешь… — спокойно, но явно с удовольствием бывалого провокатора хмыкнул Никита, — тогда звони в любое время — телефон теперь работает. — Хорошо, я записал твой номер… В общем, не фотографировать оказалось безумно сложным, но пока выполнимым. Жизнь с ограничениями всегда заставляет думать об этих ограничениях. Провести два дня без съемок можно, но как жить, если их не будет год или всю жизнь? И против воли Роман стал задумываться над тем, а нужна ли ему вообще фотография, может, она изжила себя несколько лет назад, а Рома по привычке, как Хатико, надеется на чудо и ждет своей лучшей работы, а она уже никогда не случится. Ведь и правда, за последнее время не появилось ни одного фото, которое бы затмило все предыдущие, может, движение пошло в другую сторону — вниз. И уже отказ от дела всей жизни не пугал, пугало то, что Рома по-прежнему не знал, чему можно было отдаться с такой же силой, без остатка. Он пытался представить себя без фотографии и не мог, это было почти синонимом смерти. Взятые на раздумья два дня подходили к концу, а хоть сколько-нибудь приличных аргументов так и не нашлось. И вечером второго дня, когда в студии никого не было, Никита, медленно поворачиваясь из стороны в сторону на Машином кресле, объявил о том, что время на исходе. — Твой «крематорий» кончается… — Мораторий… — осторожно поправил Рома. — Какая разница… Все равно он кончается. — Еще осталось несколько часов, — возразил Рома. Никита достал телефон и посмотрел на время. — Не больше двух. Рома сделал вид, что занят чем-то важным в своем ноутбуке. — В девять вечера я жду ответа! — холодно, как кредитный коллектор, сообщил Никита. — Может, пока сходим покушать? — невинно предложил Рома, надеясь, что на сытый желудок договориться будет легче. — Пока неохота, — словно угадав Ромкину хитрость, отказался Никита, — потом… — Ну хорошо, — Рома закрыл ноутбук, — давай подведем итоги… Никита оживился. — Я так и не смог придумать ничего, — тяжело вздохнул Рома. — Я же говорил! Ну так ты согласен бросить фотографию? — Боюсь, что нет… — Рома с надеждой посмотрел на Никиту, — может, ты предложишь другую сделку? — А какой смысл? — хмыкнул Никита, лицо его вдруг стало жестким и даже незнакомым. — Если бы ты хотел, ты бы и так согласился. — Никита, ты требуешь невозможного! — Я не требую, я просто предложил — ты отказался! — он встал из-за стола, открыл рюкзак, достал толстовку, явно намереваясь уйти. — Подожди! Никита, едва успев сунуть руки в рукава, послушно замер. — Давай поговорим как взрослые люди… Он фыркнул и молча надел толстовку до конца. Без спешки поправил капюшон, подхватил рюкзак и спокойно вышел за дверь. Было слышно, как по пустому коридору удалялись его быстрые приглушенные шаги. Бежать за ним, как тогда в лесу, было глупо — сказать все равно нечего. Уж лучше бы он напоследок что-нибудь бросил в своем стиле, про гомофоба или про то, что он думал, что Рома другой. Наступила звенящая тишина. И вдруг пришло осознание, что Рома теперь виноват в том, что не захотел изменить судьбу Никиты. Разумеется, в этом и была суть сделки, и Роман об этом знал с самого начала, но пока Никита был рядом, Рома все это время думал о себе, о том, как ему придется жить потом, ему казалось это все не больше занятной игры для ума. Но вот теперь он один, и уже стала не важна фотография, главным, оказывается, все-таки было совсем другое. И все же, разве правильно предлагать такой выбор? Разве собственная жизнь не является личной ответственностью? Разве разумно ставить ее в зависимость от решения другого человека? На все эти вопросы Роман знал ответ, и это давало ему успокоение, он считал, что каждый сам должен принимать решения, и он его принял — за себя. Он всего лишь хотел отстоять право распоряжаться своей жизнью. А получилось, что этим решением он спровоцировал нечто дурное. Все это время Рома был уверен в правоте, но почему тогда Никита ушел? Почему эта правота разочаровала его? Вечером Роман впервые за последние три года отправился в «Стрип-Хауз», и ни на секунду об этом не пожалел, даже несмотря на то, что встретил там Сашу, напротив, встреча оказалась приятной. Она снова вернулась на работу к Антону, он уже давно не появлялся в России, и теперь Саша руководила клубом сама. Она выглядела усталой, но обществу старого друга оказалась рада, прихватив из бара бутылку виски, усадила Ромку за лучший столик. Прям точь-в-точь, как когда-то делал Антон. Саша рассказала про себя, про жизнь, про то, что Макс уже давно и счастливо живет в Голландии со своим «принцем» и даже открыл агентство, занимаются ландшафтным дизайном. В начале лета приезжал в Москву, отлично выглядит и с Виталиком встретиться отказался. Сам Виталик так и живет с супругой и ее родителями. Работает там же на мебельном складе и с тоской в глазах уверяет, что счастлив. Потом Саша рассказала последние сплетни из жизни других общих столичных знакомых. Роман не стал напоминать о материальных вопросах, которые когда-то так и повисли в воздухе. В общем, встреча получилась душевной, и Рома даже удивился тому, как все было сложно раньше и как просто стало сейчас. Но вот про Артема так и не спросил, а Саша тоже привычно, с ювелирной точностью обошла его упоминание в разговоре. Проболтав почти два часа, Саша так растаяла, что впервые на прощание чмокнула Романа в щечку и уходя даже любезно угостила упругой стриптизершей за счет заведения, в приватной комнате. В упругих стриптизершах Саша тоже знала толк. Надевая штаны, Рома отметил, что за эти годы в работе «Стрип-Хауза» так ничего и не поменялось, Антон и Саша отлично дополняли друг друга. Утром небо затянуло низкими облаками и застучал монотонный дождь. Не заезжая домой, Рома приехал в студию, запустил в павильон арендаторов, дождался Толика. Все было как обычно, разве что Роман выходил покурить на крыльцо, а не дымил, как обычно, в кабинете. Он надеялся, что Никита снова будет сидеть на заборчике перед входом, но его не было, заборчик был мокрым от дождя, на сыром асфальте россыпью лежали опавшие листья, и вообще, все вокруг теперь казалось незнакомым и холодным. Домой Рома вернулся ближе к обеду и, без энтузиазма ответив на несколько раздраженных вопросов Ксюши, наконец лег спать. Он даже не встал, когда Ксюша приготовила очередную порцию вкусной еды. Проснулся под вечер. Сгущались сумерки. В квартире тихо. Ксюши дома не было, и на фоне последнего разговора это вполне могло означать, что она ушла насовсем. Но ни радости, ни грусти Роман при этой мысли не испытал. Вставать не хотелось, и он лежал, глядя в потолок. Кто же он? Как прожил свою жизнь? Кого сделал счастливым? Как изменил этот мир, хотя бы чуточку? Ни детей, ни семьи, вокруг всегда малознакомые люди, но почти все уже на одно лицо, ни к кому не тянет и ничего не хочется. Сколько верных друзей он нажил? Да хоть каких-нибудь! О такой ли жизни мечтал? Пустота. Разве что секс, исправно заполняет эту пустоту, но он же ее снова и создает, сразу после того, как заканчивается. И пустота становится чуть больше. Еще вчера Роман, как и все, считал себя положительным персонажем, которому не чужды душевные переживания и сострадание, а сейчас он ощущал себя надувной пластиковой оболочкой. Теперь он сам себе казался чужим. И не возникало ни малейшего желания познакомиться с собой. Роман без аппетита перекусил, сходил в душ, собрался и поехал в больницу к Маше. — Как это он запретил тебе фотографировать?! — возмущенно воскликнула она, когда Рома рассказал о ссоре с Никитой. — Это был не запрет, это было условие, — поправил Рома. — Да какая разница! Может, нам еще в монахов постричься и милостыню пойти просить, если ему так захочется, — возмущению Маши не было предела. — Взрослый человек не имеет права требовать такого от других! Тем более вы знакомы-то были… — Он не требовал… Ничего же не изменилось — каждый волен делать то, что хочет, — вяло успокаивал ее Рома. — Даже не думай поддаваться на такие подростковые манипуляции! — Ты тоже боишься без работы остаться? — грустно усмехнулся Рома. — Я-то найду себе работу, не переживай, а вот что ты делать будешь, даже не могу представить, так что я не за себя переживаю. — Не злись, — вздохнул Рома, — я и сам знаю, что все правильно сделал, только почему тогда так хреново на душе? — Может, тебе стоит с ним поговорить? — Он не захочет. — Значит, я его так и не увижу, — с грустью сказала Маша. — А я уже порадоваться за вас успела, так хорошо все начиналось… — Что именно хорошо? То, что я его на работу не взял, или то, что он меня гомофобом назвал, или то, что мы всю ночь в каком-то заповеднике провели? — Да что ты к мелочам цепляешься?! Я знаю тебя пять лет, и таким… светлым ни разу не видела, чего тебе еще надо? — Мне — ничего, а вот ему помешало то, что я фотографирую… за деньги… — Ну тогда подожди, пока вырастет, сам все поймет, может, и вернется. — Кто знает… — не скрывая печали, вздохнул Рома. Они замолчали. Народу в приемном покое было немного, возможно, поэтому включили только одну лампу, и этот полумрак почему-то напоминал атмосферу зимнего вечера. — Как твой муж поживает? — Фигово, — честно ответила Маша, махнув рукой. — Что опять у него случилось? — Не нравится ему, что ребенка нормально выносить не могу, — призналась Маша. — Ого, по-крупному играет! То есть экология и просто слабое здоровье уже в расчет не идут? В наше время, по-моему, беременность без осложнений — это больший феномен и повод для беспокойства. — Вот именно, про слабое здоровье и говорит! — Ладно, когда папой станет, сразу за ум возьмется. — Надеюсь, — вздохнула Мария. Они снова замолчали. На соседней скамейке шуршали пакетами и негромко переговаривались заботливая мама в годах и, видимо, дочь, тоже давно покинувшая раннюю молодость, но так и оставшаяся маленькой дочкой. — Как твоя Ксюша поживает? — особо не рассчитывая на новости, спросила Маша. — Не знаю, кажется, ушла… — Ты шутишь?! — Нет, я сегодня дома не ночевал, и она с утра «жену включила» — я не оценил и лег спать, проснулся — ее нет. — А где же ты ночевал? — Развеяться ходил… — Ох, Рома! Помню я твои похождения! Опять за старое взялся? — Да ничего особенного, без привыкания и патологий, просто тряхнул стариной… — Ты хотя бы своего «старину» в презерватив одеваешь, прежде чем им трясти? — не разделяя Ромкиной беспечности, серьезно спросила Маша. — А то Ксюша тебе за такой подарок мошонку как мандаринку дольками наломает и твою праздничную свечку задует навсегда… — Я ей в верности не клялся! И вообще, что за метафоры, Мария! — смеясь, возмутился Рома. — Тебя здесь медики совсем испортили! — Это не медики, это ты со своими съемками и гулянками бесконечными! — возразила Маша. — Это раньше я была приличной и закомплексованной. — Ты сейчас прямо как твой муж говоришь, а потом сама же на него ругаешься… — Не переводи тему! Я серьезно, Рома! Осторожнее с этим… — Раньше ты так не переживала. — Раньше смысла не было переживать — ты трахался с утра до вечера без перекуров и в плане контрацепции мог сам лекции читать, а сейчас — от случая к случаю, можешь и растерять сноровку! Под занавес поймать «плюсики» в мазке — это будет так некстати… — Почему это под занавес?! — возмутился Рома. — Мне еще сорока даже нет, а ты меня уже в пенсионеры определяешь? — Ты уже год живешь тихо как мышка-норушка, я уж думала, за ум взялся… — вздохнула Маша, — а под занавес я имела в виду твою холостую жизнь, а не возраст. — Я буду осторожен. — Погоди, — Машу вдруг осенило, — это ты что, из-за Никиты вразнос ударился?! — Да нет… — стушевался Рома, — просто настроение такое было. — Ты точно влюбился! — мрачно подытожила Маша. — Не болтай чушь, — нервно отмахнулся Рома. — Давай лучше рожай скорее — и снова за работу, а то без тебя все за пару дней расшаталось! — Это точно, — сокрушенно вздохнула она, — я-то думала, ты хотя бы месяц без меня продержишься. — Может, мне тоже в отпуск уехать? — А сам-то чего хочешь? — Я не знаю, — вздохнул Рома, — все шло, куда надо, а пришло в какой-то глухой тупик… Я теперь даже не знаю, с какой стороны за камеру браться… — Да, — вздохнула Маша, — сильно он тебя зацепил… — Да при чем тут он! Внутри как будто кинопроектор выключили, и настала в зале темнота. Цветное кино больше не показывают… — Ну если ты про творческий кризис, то, конечно, поезжай — отдохни, — не особо поверив Ромкиному объяснению, согласилась она и упрямо добавила: — Но если все-таки Никита тебе нужен, то, уехав, ты его потеряешь навсегда. — А если останусь и его не потеряю, то что тогда? Мы станем счастливой гей-парой? — осторожно, но так же прямо спросил Рома. — Ты хоть представляешь, на что ты меня толкаешь?! В жизни бы не подумал, что Мария будет меня уговаривать обрести свою голубую мечту! — А тебя так волнует цвет твоей мечты? — не раздумывая над ответом, уточнила Маша. — Ты с Ксюшей уже два месяца маешься, а толку никакого, что есть она рядом, что нет — воспринимаешь ее как мебель! Она ушла, а ты об этом говоришь так, словно хлеба забыл купить. — Выходит, раз с ней не получилось, надо сразу на парней переключаться? — Не передергивай, Рома! Мы оба знаем, что все не так: Ксюша далеко не первая… Ксюша — девушка с обложки, лучше не найдешь, и то она тебя не трогает, а из-за этого… недоростка раннего у тебя каждый разговор теперь с него начинается и им же заканчивается. — А с кем мне еще о нем говорить? Ты же мне его подсунула! — буркнул Рома. — Вот уж не знаю, плакать мне теперь или радоваться из-за этого! — Ладно, все проходит… — вздохнул Рома и поднялся со скамейки, — что тебе в следующий раз привезти? — Сейчас я хочу помидоры желтые, вчера хотела виноград без косточек, а что я буду хотеть к твоему приезду, понятия не имею — попробуй угадать, — улыбнулась она. — Ладно, попробую, — Рома наклонился и поцеловал ее в щеку. На улице снова крапал мелкий дождь. Рома поехал домой, но почему-то приехал в студию. Остановившись около входа и освещая фарами пустой забор палисадника, Рома достал сигарету и закурил. «Может, Никита прав, и не нужна мне вовсе эта фотография», — уже в который раз подумал Рома. Тем более если именно это важно для кого-то. Странно, обычно зритель заставляет двигаться вперед, творить больше и лучше, а тут все наоборот… Может, действительно его фото стали настолько посредственны, что перестань он их производить — это оказалось бы верным и мудрым решением… Рома докурил и неожиданно для себя, словно давно собирался это сделать, достал телефон, нашел номер Никиты и написал сообщение: «Я согласен». Удивительно, насколько это оказалось просто. И молния сверху не пробила крышу машины, и не хватил сердечный удар, и даже страха за дальнейшую жизнь нет, наоборот, стало как-то легче… Все будет хорошо! Рома завел мотор, развернулся и поехал домой. Но то ли свернул не туда, то ли так показалось короче, но эту ночь Рома снова провел в «Стрип-Хаузе». Разговорами Сашу не отвлекал, лишь невинно поинтересовался, существует ли еще «Ебипет». Саша ответила утвердительно, но заверила, что заведение уже не то. — Там теперь гадюшник — кроме платных шлюх и стандартной программы, ничего не осталось. — Жаль… — Хочешь развлечься? Могу устроить по дружбе, не хуже. — Душа просит чего-то изысканного, многогранного… Хотелось бы сразу трех… — без смущения признался Рома. — Бери четверых, — серьезно ответила Саша, — я тебе посчитаю как за две, все равно без дела сидят. Это было деловое и заманчивое предложение, но прозвучало оно так, будто колбасу по акции покупали. — Четыре так четыре, — покорно согласился Рома. — Как освободишься — дай знать, поболтаем, — буднично предложила Саша, — иди пока по коридору до конца и по лестнице вниз, ты там уже вчера был, два номера свободных — бери любой. Девок через десять минут пришлю. Рома кивнул и пошел к тому самому коридору. Странно, но, когда он говорил в больнице с Марией, был искренне уверен, что прошлая загульная ночь оказалась лишь исключением, а стоило выйти за порог — и ноги опять принесли сюда. Все произошло легко и гармонично. Была и еще одна причина. Очень не хотелось ехать в пустую квартиру. Чувство вины бы взяло верх, и Рома обязательно позвонил бы Ксюше и стал извиняться, а извиняться пока не хотелось. И еще, прошел час, как Рома отправил смс Никите, а он не ответил. А когда ответит, а в том, что он ответит, Рома не сомневался… не хотел сомневаться. Тогда Рома сорвался бы к нему даже посреди ночи, а из дома, если бы там вдруг оказалась Ксюша, сделать это было бы куда сложнее. Роман, не тратя время впустую, быстро сходил в душ, положил телефон на видное место, проверил, включен ли звук, и только после этого, завалившись на широкую кровать, стал щелкать пультом музыкального центра, в котором оказалась подборка тематической музыки. И как раз в этот момент впорхнули те самые четыре феи ночной радости и сиюминутного счастья. Две девушки из четырех оказались милыми, как раз в Ромкином вкусе, третья могла просто составить им компанию, а последнюю не хотелось обижать отказом. Чем больше народу — тем веселее, так считал Рома и часто пользовался этой формулой. Однако надо признать, что групповой секс всегда случался по-разному. И тот, кто пробовал его всего единожды и потом уверяет, что знает, как это бывает, лжет! Оргия — это многоликое представление с тысячью сюжетных поворотов и причудливых развязок. Познать их все за один раз просто невозможно. Сбалансированный коллектив подбирался далеко не всегда. Это было сродни счастливой комбинации чисел в лотерее или удачно подобранному оркестру. Чаще находилась какая-нибудь «та самая капля дегтя», которая попала на этот праздник жизни случайно, и моральные устои не позволяли ей либо то, либо другое. А потом, фыркая, рассказывала подругам, что данное распутное мероприятие сильно преувеличено в рассказах похотливых мужчин с единственной целью — затащить их светлые невинные души в свой порочный круг. Такие «нравственные ориентиры с надутыми губами» Ромка всегда пытался вычислить и исключить заранее, как предателей, но сделать это почти не удавалось, они всегда отлично маскировались под «опытных» и «на-все-готовых» жриц. Именно из-за них за всю жизнь фееричный групповой секс Рома мог пересчитать по пальцам, когда все участники, как клавиши только что настроенного рояля, гармонировали между собой и никто «не фальшивил». В такие моменты каждая отдельная сольная партия сливалась в общую симфонию запредельной многоголосой музыки. Самым значимым, искренним и безбашенным оставался тот самый первый секс, после которого Романа и вынесло в столицу. Возможно лишь потому, что он был первым. Потом было два шикарных раза в Питере, и один раз, поскромнее, но тоже вполне достойный, уже в Москве. Все остальное можно считать постановочным действием «без души». Но в любом случае ждать, когда засияет экран телефона от нового сообщения, в такой обстановке было куда приятнее. Два часа пролетели на одном дыхании. Не то чтобы это было чем-то выдающимся, но значительно интереснее и ярче многих предыдущих. Возможно, позже Рома добавит этот раз в «десятку» лучших. Но ответа от Никиты так и не было. Ромка уже в который раз проверил телефон, ни пропущенных звонков, ни новых сообщений — тишина. «Возможно, он просто спит», — с сожалением подумал Роман и отправился к Саше. Та, по своему обыкновению, находилась в обществе молоденькой девушки, но, увидев Романа, взяла ее за руку и с улыбкой, чмокнув ее в волосы, попрощалась с ней. — Как все прошло? — Отлично! — ответил Рома. — Всегда нравился твой вкус. — Просто я тоже знаю, кто тебе нравится и как тебе угодить, — отмахнулась Саша. — А лично меня в последнее время возбуждают жгучие брюнетки… Темперамент, страсть! — Кстати, о брюнетках… чем закончилась та давняя история? — Какая именно? — Перед моим отъездом в Питер у тебя завелась какая-то зазноба… — Ах, Эльза! — с вялой улыбкой вспомнила Саша. — Возможно… — пожал плечами Рома. — Как видишь, ничего серьезного, хотя начиналось многообещающе… — Что помешало? — Что и всегда мешает — не судьба! У меня же тогда Софи прямиком из Лондона приехала. Все карты спутала и через неделю умчалась прочь, обратно в свою Англию. А я снова как дура осталась одна… Эльза на звонки больше не отвечала, Софи уехала, ты уехал, остались мы с Максом тогда почти на год вдвоем… Хорошее время было, это я только потом поняла. Тогда, я конечно, в депре пребывала, ничего не хотелось, даже думала, что это одиночество — наказание за мои грехи. Но в целом жилось спокойно, без потрясений, иногда даже с Максом трахались, вот такая вот взаимовыручка и дружба. Были мы с ним как Кай с Гердой… Я — Кай, а он — Герда. — Даже представить такое сложно, — усмехнулся Рома. — Да брось, ты же знаешь и меня, и Макса! Мы с ним тогда от скуки ролевыми играми с переодеванием увлеклись. Я уже тогда в «Ебипте» работала, так что с реквизитом проблем не было… Даже театральные костюмы были. — А вот это мне уже легко представить! — Знаешь, — Саша взяла бокал и протянула второй Роме, — все, что тогда в молодости было… теперь вспоминается как счастливое время! Обиды были игрушечными, ожидания — сказочными, а радость — искренней. — Скучаешь? — А кто не скучает по своей юности? — грустно усмехнулась Саша. — Сколько всего потом было, а вспоминается все равно именно то босоногое время. — Странно, но я то время помню не больше, чем все остальное, — возразил Рома, — как ты сказала, много чего потом было, и это тоже было хорошим временем. У меня главные победы начались позже. — Ну, значит, это просто мне так не повезло… — Саша сделала профессиональный маленький глоток, — тебя-то хоть жизнь помотала — мир посмотрел, а я как приехала в нерезиновую, так и долбила ее, как дятел, а в результате она из меня Буратино выдолбила. Даже Макс в свою Голландию укатил… А я высохла с этой работой за семнадцать лет до размеров жилистой столичной сучки, а ожидаемый рай так и не наступил. А признаться себе, что сама себя наебала, — рука с ножом не поднимается. — Жалеешь, что тогда со мной уехала? — Нет, — встряхнулась Саша, — мне в том городишке всегда тесно было… И кстати, давно хотела тебе сказать… в общем, прости за камеру. — За какую камеру? — Ну, тогда, на «общей» съемке… помнишь? Это я ее разбила… — Как? — О стену… — виновато поджав губы, призналась Саша, — прости… Ты меня тогда разозлил своей наглостью, вот я и грохнула ее со злости, кажется, я тебя тогда приревновала… — Надо же, — задумчиво ответил Рома, — тогда это была невосполнимая утрата… А я еще голову ломал, как она могла разлететься буквально на куски от падения на пол. — Да, — со вздохом подтвердила Саша, — крепкая оказалась — с первого раза не разбилась, второй раз пришлось запустить ее в дальнюю стену, этого уже она не пережила… — Сильно же ты тогда разозлилась… — Дура была, незрелая, — согласилась Саша, — я сразу хотела признаться, когда ты сказал, что это была твоя камера… личная, но ты снова приставать начал, и угрызения совести меня больше не мучили. Рома помолчал, будто восстанавливая в памяти события того далекого дня, и задумчиво произнес: — Если бы не та поломка, возможно, я бы и доснял те несчастные пленки, и Слава бы не разозлился, а если бы он не разозлился, может, до сих пор бы жили себе спокойно на исторической родине… — Ну вот о своем отъезде я уж точно не жалею, — отрезала Саша, — я бы все равно уехала. — Есть еще тайны, которые хотела бы поведать? — Тайн нет, — пожала плечами Саша, — но если тебе что-то интересно — спрашивай. Она посмотрела на Рому смело и холодно, в ее зрачках пульсировали отражения стробоскопов. Ромка секунду подумал, но так и не нарушил древнее табу, он не спросил ее ни про Артема, ни про Славу. Знает ли она что-нибудь…. Да и в самом деле, важно ли это теперь? — Ну, нет так нет, — согласился Роман. Он снова достал телефон, проверил, вздохнул и, осмотревшись по сторонам, словно искал выход, с какой-то навалившейся вдруг неловкостью закончил: — Наверно, домой пора… — Заезжай еще — всегда рады! — смягчилась Саша. — Да, спасибо за праздник, — Рома кивнул на извивающуюся на шесте девушку. Вместо пожалуйста Саша беззвучно и устало махнула рукой. Хорошее настроение осталось за дверями «Стрип-Хауза». Дождь наконец-то закончился, и на улице даже успело чуть-чуть подсохнуть, но по-прежнему было по-осеннему холодно и сыро. Бесцельно тыкая в телефон и открывая разные приложения, Рома поймал себя на том, что ему в этом телефоне ничего не нужно и вести от Никиты от его манипуляций не появятся. Открыв контакты, он нашел номер старого и доброго друга Николая, еще раз взглянул на часы, на которых было почти два часа ночи, и все-таки нажал на вызов. — Что случилось, Роман? — почти сразу ответил бодрый голос Ника. — Прости, что так поздно, не разбудил? — Нет, — весело заверил тот, — доживешь до моего возраста, тоже узнаешь, что такое бессонница… — Похоже, ко мне она пришла раньше… — успокоившись, ответил Рома, — можно к тебе заехать в гости? — Конечно! — без раздумий ответил Ник. — У тебя точно все в порядке? — Да, я через полчаса буду. — В домофон не звони, я покурить выйду — встречу. — Хорошо. Рома еще раз проверил сообщения — пусто. Ник, как и обещал, ждал возле подъезда, мечтательно пуская клубы дыма. За последнее время у него случились проблемы со здоровьем, и теперь врачи запретили ему все, от чего обычный человек испытывает радость и наслаждение. Из-за этих же проблем и удачного местоположения квартиры к нему переехала его взрослая дочь от первого, французского брака. Она мстила ему за свое загубленное детство тем, что безукоризненно выполняла рекомендации докторов. Дочь решительно исключила из его рациона сладкое, жирное, острое, жареное… подходила ли под эти ограничения юная поклонница художника — неизвестно, но и ее дочь вычеркнула на всякий случай, и та безвозвратно попала в список запрещенного, где-то между спиртным и кофе, по крайней мере в квартире нимфа больше не появлялась. И вообще, теперь французская наследница тщательно следила за холестерином своего родителя и состоянием его счета в банке, поскольку Николай с момента знакомства с Ромой сильно преуспел и даже стал, без преувеличения, широко известным и модным художником. Так что, помимо трехкомнатной квартиры в «генеральском» доме, которая стала по столичной традиции бесценной, заботливой «кровинушке» было о чем беспокоиться. Потому Николай теперь прятал сигареты и коньячную фляжку, как политзаключенный — свежую газету, изобретательно и дерзко. И не упускал случая выйти на улицу «подышать свежим воздухом». Как он поступал со своей любовницей и в каком тайнике ее прятал, можно было только догадываться. Но, несмотря на все ограничения, Ник выглядел вполне цветущим и, как ребенок, учился находить радость в мелочах. После затяжного творческого полета бывает полезным оказаться зажатым в рамках общепринятых правил и постной диеты. В общем, Ник раньше всегда был живчиком и выглядел моложе своих лет, но после больницы резко наверстал свой возраст и теперь в свои неполные пятьдесят кашлял и ворчал, как заправский пенсионер. — Опять нарушаешь распорядок? — поддел Роман, выйдя из машины. — Да, веду двойную жизнь… — признал Ник, снова глубоко и с удовольствием затянувшись. — Что нового в богеме? — Ты там чаще бываешь, — пожал плечами Рома и тоже закурил. — Меня теперь дальше «витрины» не пускают и на банкет не оставляют, — почти без сожаления ответил Ник и кивнул на темное окно своей квартиры, где спала строгая дочь. — А я сам не хожу, но говорят, что богема нынче семечками и кокаином торгует… — Этим она и раньше жила, — вздохнул Николай, — еще друг на друга доносы писали. — Так и сейчас пишут, только уже в соцсетях… — Да уж, меняются только средства, а человеческая сучность остается неизменной… — Ник затянулся. — Помню, в восемьдесят девятом в очереди за сахаром стоял, а рядом очередь за луком пристроилась, покороче нашей. Прилавки между пустых стеллажей, и обе очереди почти вплотную, паралельно. Тогда в «нашей» очереди волнение началось, что, дескать, из соседней нет-нет да и вклиниваются ренегаты в нашу, без очереди. Внезапная схватка, мат, и все успокоилось — инцидент исчерпан. Стоим дальше, все чинно-благородно, мы стоим — они стоят, и вот тут снова слушок над нашей очередью полетел, что сахар кончается и на всех не хватит, дескать, продавщица только что сама об этом сказала. Самые сладкоежки роптать начали, тут уж вся толпа подхватила, и под этот шумок те, кто попроворнее, попытались раствориться во «вражеской» очереди, которая за луком, чтобы хоть что-то домой принести. Соседняя очередь без боя не сдавалась, но «наших» было больше, и они буквально смяли меньшинство, просто растворив его в себе. Вот так «сладкая» очередь заметно поредела, и всем, кто остался, пока другие «воевали», хватило сахара. А те, кто новое место в очереди за луком отвоевали, стояли и смотрели — ждали до последнего, когда же сахар закончится, а он все не кончался. Тогда из соседней, по одному, несмело, снова стали перебежчики вставать, и им тоже хватило сахара. И вот тут уже все лукоеды бросились за сахаром, и он, наконец, закончился! Что там началось, Рома! Одни уже продавщицу из-за прилавка пытаются достать на суд Линча, другие снова воюют за место в луковой очереди. Продавщица лука торговлю остановила — на выручку своей подруге кинулась. Менты прибежали быстро, благо у них отдел в этом же доме был. Парочку людей схватили, руки заломили, вся толпа сразу на выход бросилась, и магазин закрыли на учет. И вот толчется народ перед входом, кто с сахаром, кто с луком, а кто и с хуем. И тут бабушка одна причитать начинает: «Ну вот зачем мне десять килограмм лука, мне же нужно было три кило сахара!» Шутники кричат: «А ты его вприкуску с чаем! Варенье из него свари!» В общем, пошумели еще, и народ расходиться начал. И вот тут, Рома, я увидел в сторонке того, кто самый первый слушок запустил в очереди и орал громче всех про несправедливость, теперь он кротко стоял и сигарету с фильтром прикуривал, справа от него авоська с луком, а слева — большая сумка с сахаром. И тогда я понял несколько простых истин: первое — тот, кто кричит громче всех за справедливость и единство, всегда хочет для себя кроме своего еще и чужого урвать. Второе — если пришел за сахаром, то и стой за сахаром. И третье, самое важное — толпе всегда достаются, только горький лук и дубинки. В этой жизни сахара на всех не хватит. Ментов тогда четверо было, а повязали они только двоих. Они даже не пытались еще кого-то схомутать, глаз наметан — из ста человек безошибочно нашли тех, кто им все расскажет, а больше им пока и не нужно! А вот как они их определили? — Не знаю, может, те орали громче всех или буйные были? — Нет, они взяли тех, кому ничего не досталось, с пустыми сумками, и меньше всего ожидали ареста! От возмущения, и из-за ущемленного чувства справедливости всех заложат, всех сдадут под диктовку! А остальных зачинщиков-смутьянов потом, если потребуется, менты повесткой вызовут или сами домой придут. Помнишь этот отчаянный и жалобный крик, который сопровождает арест? «За что?!» Если такое слышишь, девять из десяти — это кричит будущий осведомитель. Если человек бежит или сопротивляется, он и сам знает, за что. — Я думал, обычно вожаков стараются повязать… — Бывает, — согласился Ник, — но это еще больше может толпу разозлить, так что, если силы не равны, берут только стукачей. За этих бедолаг ни свои не вступятся, ни сами отпор дать не смогут. — Прям притча Соломона получилась! — Так что, Рома, хочешь завести информатора — его нужно сначала обделить и наказать, желательно публично и без вины, за справедливость, но несправедливо! Тогда он потом стараться будет, как для родной мамы, чтобы эту самую справедливость восстановить. И самое печальное, на такого и не подумаешь — ты же сам видел, как его менты вязали и дело шили. Такие крысы иногда до конца жизни в мучениках ходят, и им больше всего доверяют. — Тебе надо чаще из дома выходить, а то мысли мрачноваты стали. — Ты знаешь, а уже не хочется чаще, хочется либо глубже, либо выше, — рассмеялся Ник, — первое время после операции прям стены давили, а теперь и самому неохота. Вокруг дома прогуляешься, а больше и не надо. А ты, я смотрю, снова ночной жизнью зажил? Рома неопределенно кивнул. — Помню, ночью ты последний раз года два назад приезжал, правда, ты тогда был пьян и без машины… — Да, было дело, — вздохнул Рома. — А нынче трезвый и взор мечтательный. Ну пошли домой — я тебе кофе сварю. Дочь проснулась и недовольно встретила их в коридоре, но, увидев Романа, смягчилась, поздоровалась и даже сама же предложила запрещенный кофе. Она не знала Романа в годы его разгульной жизни, а познакомилась с ним сравнительно недавно, когда он был уже паинькой, к тому же он часто навещал Ника в больнице. Потому отнеслась к нему настороженно-нейтрально, но, узнав о том, что его творчество пользуется спросом, немедленно прониклась к нему симпатией. И с тех пор всегда была ему рада. Такой чести удостаивались немногие из тех, кто бывал дома у Николая. — Ты дьявол, Рома! — смеясь, сказал Ник, когда Анна приготовила кофе и вежливо ушла к себе в комнату. — Аннет даже мне бы не стала готовить кофе среди ночи. — Простая вежливость, — кротко пожал плечами Роман. — Вежливость? — недоверчиво хмыкнул Николай. — Позже десяти вечера она бы вообще никого в дом не пустила. Нет, Рома, ты бабский дьявол! Анна вела себя пристойно и не позволяла даже легкого флирта, но Рома действительно чувствовал ее женское неравнодушие. Ей было двадцать шесть. Она не была красавицей. По-русски говорила довольно сносно, а своего заметного французского акцента не только не стеснялась, но и будто выставляла напоказ. Она изучала русскую классику и свой лексикон в основном черпала оттуда, потому Ника она серьезно называла папенькой, а Рому без смущения — «Милый друг». Когда Рома услышал это обращение к себе впервые, он даже вздрогнул, подумав о том, что это некая издевка, с аллюзией на небезызвестное произведение Мопассана, но Анна была абсолютно серьезна, и Рома смирился. И хотя в Аннет была аристократическая порода, которая заставляла вытягиваться по струнке, все же она была дочерью Ника, в общем, Рома ни разу не позволил себе даже мысли о том, что между ними может что-то быть. И потому сейчас от слов Ника он стыдливо покраснел. — Какие планы на будущее? — желая сменить тему, спросил Роман. — Думаю, мне пора жениться, — неожиданно заявил Ник. — Ты серьезно?! — Да, — вздохнул он, — Аннет, не подпускает ко мне никого. У нее очень строгая мораль, видимо, мать на ее воспитании свои грехи замаливала. А если все будет официально, Аннет останется только порадоваться за своего папеньку и благословить, хоть и через силу. — И уже даже решил на ком? — Я — не ты, — вздохнул Ник, — у меня нынче весь выбор на пальцах одной руки уместится, и то, если четыре пальца отрубить… это Галя, ты ее видел раньше. — Та хорошенькая студентка? — Да, — довольно вздохнув, подтвердил Ник, — только не говори, что она слишком юна! — Этого я точно не скажу! — улыбнулся Рома. — Разве что Аннет расстроится, что мачеха моложе ее. — Она в любом случае расстроится, — отмахнулся Ник, — даже если я на корове женюсь. А так хоть будет новый повод для сплетен нашего самоварного селебрити. Немного рекламы мне сейчас не помешает… Скажем, это освежит мой образ! — Но ты ее любишь? — В моем случае любовь — непозволительная роскошь! Обычно все сразу с ногами лезут в твой карман, так что элементарная сдержанность и умеренный аппетит — уже удача. — Ну что ж, значит, ты, как настоящий Сальвадор, будешь со своей Галой. Поздравляю! — Спасибо, но я пока еще окончательно не решил — размышляю над моральной стороной… Как думаешь, оно того стоит? — У тебя дочь уже взрослая, а я даже женат ни разу не был, и ты у меня совета спрашиваешь? — Именно, — кивнул Ник, — если бы ты был женат три раза, какой смысл у тебя спрашивать? Рома помолчал и спросил: — А если бы не дочь, ты бы женился? — Хороший вопрос, но дело в том, что для принятия конкретного решения всегда нужны конкретные условия… Может, предназначение Аннет в том, чтобы меня на этот шаг подтолкнуть. — Ну, если так, то женись, — пожал плечами Роман. — Хуевый ты советчик, Рома, — вздохнул Ник, — у тебя приятель сам в петлю лезет, а ты ему мыло подаешь. Рома рассмеялся и, словно оправдываясь, ответил: — Ты же сам знаешь, что на этот вопрос не бывает правильного ответа. А Галя — девочка юная, неиспорченная, внешне весьма приятная… так что одобряю твой выбор. — А вот это уже по делу! — довольно кивнул Ник и доверительно добавил: — С тех пор, как Анна с моих холостяцких простыней всех крошек стряхнула, муза оставила меня. А какой же художник без вдохновения? Маляр! Без вдохновения только морские пейзажи малевать! — Ты все так же не любишь маринистов? — рассмеялся Рома. — А что они такого сотворили за последний век, чтобы я вдруг их стал любить? — почти оскорбленно возмутился Ник. — Когда собираешься предложение Гале делать? — Через неделю моя выставка открывается, думаю, как раз уместно будет приурочить. Будем надеяться, что она примет мое предложение. — Ник понизил голос: — Выпить не хочешь? — Нет, я за рулем… Они немного помолчали. Ник воровато достал из-под картины плоскую фляжку и, не отходя, сделал пару глотков, носом жадно втянул воздух и положил фляжку обратно, аккуратно поправив картину. — У тебя-то какие новости? — довольно спросил Ник. — Не зря же ты среди ночи с визитом пожаловал… только не говори, что тоже жениться надумал. — Нет, — заверил Рома, — и, кажется, теперь я дальше от этого, чем когда-либо… — Творческие метания или шалости Амура? — Шалости Амура… — задумчиво повторил Роман. — Очень может быть, это даже точнее, чем обычные штампы. — Поссорился со своей очередной… Ксения, кажется… — Да, поссорился, — признался Роман, — только это не главное… — Ну так рассказывай — не томи! — Особо и рассказывать нечего… Если честно, просто не хотелось оставаться в эту ночь одному, вот и приехал. — Значит, ответный совет мудрого друга тебе не нужен? — Кажется, сегодня я бросил фотографировать… — не глядя, сообщил Роман. Ник ничего не ответил и молчал так, будто на него только что рухнул весь мировой информационный поток за последние годы. Наконец он изрек: — Я тебе не верю — ты не сможешь! Но даже при этом условии это тревожный звоночек, если ты стал об этом задумываться, значит, грядут большие перемены. У тебя точно ничего не произошло? — Кроме того, что я сказал, все остальное — пустяки. — Ну что ж, поживем — увидим! — недоверчиво вздохнул Ник. — Я хотел тебя спросить, — вдруг неожиданно даже для самого себя начал Роман. — Спрашивай. — Помнишь, ты рассказывал про училище, в котором ты когда-то учился… — торопливо, чтобы не передумать, начал Рома. — Ну… — неприветливо подтвердил Ник. — Тот парень… и поцелуй… — снова споткнулся Рома. Ник стал еще напряженнее, словно Рома коснулся страшной тайны. — Ты видел его после? — Видел, — мрачно ответил Ник, — ты же сам советовал его найти. — И? — Ничего, — пожал плечами Николай. — Что ты хочешь знать? — Хочу знать, повлияла ли та встреча на тебя, была ли она полезной. — Было сожаление, — Ник выдохнул, и напряжение ушло, плечи его обмякли, он опустил голову. — Знаешь, у человека душа как космос — безгранична. Но каждый раз, когда мы боимся что-то сделать или отказываемся, мы отрываем от нее кусок. К старости у нас остается этой самой души на пятак, а потом мы размениваем и его… Тогда в училище, я оторвал слишком большой ломоть. Я отказался не от приятеля, я отказался любить себя. Я не простил себя за тот случай. Вот что я тогда натворил… Я это понял, только когда мы встретились вновь, и с той самой встречи стараюсь снова вернуть себе свою любовь, но это непросто… — Почему? — Это как приехать в трамвайный парк через год и увидеть там тот самый трамвай, который когда-то мог отвезти тебя на вокзал, и у тебя был шанс начать совсем другую жизнь. Но поезд давно ушел, теперь можешь сколько угодно колесить на этом трамвае, но дело уже давно не в нем. Так что, не стоит бояться делать глупости или ошибки, часто от них вреда меньше, чем от внутренней пустоты. — Это была единственная встреча? — Да, — ответил Ник. — Тоже решил устроить демарш покаяния? — Нет, — ответил Рома, — у меня сейчас нет сожалений. — Как тебе это удалось?! — усмехнулся Ник. — И тогда почему решил спросить об этом? — Наверно, именно потому, что боюсь сделать ошибку… — Похоже, что коварная луна Оскара Уайльда вновь пролила свой свет, а вкупе с твоим решением бросить фотографию и вовсе дурные мысли в голову лезут… Успокой меня — скажи, что я ошибаюсь. — Не скажу, но и не опровергну, я как летящее пушечное ядро: куда приземлюсь и какие произойдут разрушения, даже самому подумать страшно. — Дело это сугубо индивидуальное, а потому расспрашивать не стану, захочешь — сам расскажешь. Одно могу сказать: тема деликатная и не с каждым поделишься, а мы знаем друг друга сто лет, так что всегда можешь рассчитывать на мое понимание. — Спасибо, — кивнул Роман, — потому я к тебе и приехал. Рома снова украдкой проверил телефон, сообщений не было. Конечно, Ник был со странностями и с возрастом еще больше становился себе на уме. Да и отношения с ним были тоже странными, дружбой их назвать было сложно, поскольку виделись для этого не так часто. Секс, который случился с ним в далеком прошлом, тоже странным образом не наложил никакого отпечатка и неловкости. Без необходимости почти не встречались, но и деловыми отношения уж точно не являлись. Но за то, что Николай всегда был как островок стабильности и оптимизма, Роман его ценил, а чем становился старше, тем уважительнее относился к нему. Ник умел считать деньги и бесплатно не провел бы даже благотворительный вечер в сиротском приюте на Рождество, о его меркантильности ходили легенды, и даже пресса не брезговала называть его коммерческим художником, вкладывая в это определение все свое презрение. Но в отношениях с Романом ни разу тема денег не поднималась. Все, что делал Ник, было абсолютно бескорыстно. Николай даже не выслушивал просьбы до конца, а сразу предлагал свое активное участие. И от этого участия не веяло формальной благородностью, это всегда было искренне. Даже с той самой давней арестованной выставкой: он, не задумываясь, принял на себя проблемы, как свои собственные, так же, как и Рома, переживал за их решение, а может, даже и больше. Он потратил тогда чуть ли не последние деньги и отложил все дела и никогда даже в шутку об этом не напоминал. Роман старался отплатить ему тем же, но удавалось это редко — помощников у Ника хватало. Изредка Ник приезжал в студию к Роману, когда ему требовалось масштабное помещение с искусственным светом, а иногда, просто ничего не делая, наблюдал за съемкой. Это был единственный человек, которому было позволено присутствовать на съемках в качестве зрителя. Однажды он увидел коробки с Ромкиными набросками и долго с интересом рассматривал содержимое. А потом попросил пару понравившихся эскизов. Рома, не раздумывая, без сожалений вручил ему целую коробку этих рисунков. Может быть, единственный раз, когда по-настоящему удалось вернуть долг, это когда Ник попал в больницу, до приезда Аннет Рома организовал ему и лечение, и уход, но даже тогда поклонницы Ника быстро оттеснили Романа. Встретиться с Николаем было сродни обретению твердой земли под ногами. Как бы далеко ты ни улетел в своих мыслях, Ник всегда мог легко вернуть к нулевой точке, и начинать все заново было уже не так страшно.