Слайд-шоу

Рома никогда не питал иллюзий по поводу отношений с Ксюшей, но все же что-то останавливало раньше, чтобы прекратить их. Он успел привыкнуть к ее обществу, привязаться, и теперь ощущалась тревога, пугали перемены, а хотелось уверенности, что все и всегда происходит только к лучшему… О том, что Ксюша уехала на неопределенное время, Рома не стал говорить Никите. Почему? Наверно, потому, что боялся вопросов, на которые еще и сам не знал ответов. Но пока было очевидно одно: Ксюша являлась противовесом, который поддерживал баланс в его отношениях с Никитой. И теперь, после отъезда, все могло стать слишком непредсказуемым. К счастью, у Никиты снова нашлись дела, и он уехал следом за Ксюшей. У Романа была назначена съемка только во второй половине дня, но сейчас оставаться дома одному не хотелось, и он отправился в больницу к Маше. — Что новенького в мире? — весело спросила Маша. — Хотя можешь и не рассказывать, я потеряла к нему интерес и превращаюсь в овощ. Рома не заезжал к ней три дня, а потому она без стеснения, явно соскучившись, обняла его. — Для овоща у тебя слишком неубедительный живот — овощи так не размножаются, — с сомнением ответил Рома. — Ты приехал — и как будто солнышко сразу появилось! Я уже и выспалась, и книжек начиталась, и фильмы пересмотрела, и потолок изучила. Вот думаю, пора учиться вязанию крючком! Буду как бабушка с клубочками. Ну рассказывай, что у вас там опять стряслось. — А почему ты решила, что у нас что-то стряслось? — Наверно, потому, что у вас всегда что-то случается, — как очевидное сказала Мария, — а я, кажется, все самое интересное пропускаю! — Да ничего ты не пропускаешь — все как всегда! — Не верю, — толкнула локтем Маша, — у меня информационный голод, мне срочно нужны новые сплетни или хотя бы пища для них! — Ксюша, кажется, меня бросила… — Да ладно! Опять?! — На этот раз все гораздо серьезнее… Она дала мне свободу выбора… — Какую еще свободу? — По ее мнению, я должен сделать выбор между ней и… Никитой. — Ого! Все зашло так далеко? — Чему ты удивляешься, сама же предлагала не упускать своего человека! — Я предлагала тебе дружить с Никитой, а не строить с ним отношения. — Ну вот, значит, я все перепутал… — виновато развел руками Рома. — А если серьезно, то я вроде ничего и не строил, оно само выстраивается… — Такое ощущение, что этот хитрый мир прятался от меня и только и ждал, пока я лягу в эту больницу, чтобы все самое интересное произошло без меня, — с досадой произнесла Маша. — А где сейчас Никита? — Не знаю, шляется где-то по своим делам. — Вот тебе раз! Ты даже не знаешь, где он, а Ксюша поставила тебе ультиматум?! — Он теперь живет у меня, — нехотя признался Рома, — утром он сказал, что поехал по делам, но куда — не сказал. — Пипец! — медленно, словно пытаясь осмыслить, только и вымолвила Маша. — Ничего такого — каждый в своей комнате спит, просто ему сейчас негде жить, поэтому я решил, что ему будет лучше со мной. — И теперь, когда уехала Ксюша, — перебила Маша, — вам осталось только перепутать комнаты, и тогда… — Я был против того, чтобы Ксюша уезжала! — Если он у тебя живет, тогда неудивительно, что она решила уехать! — складывая в голове картинку, задумчиво ответила Маша. Рома молча кивнул. — И ты готов? — К чему? — Не знаю даже, как сказать… — покраснела Маша, — к новой жизни в новом качестве. — Если бы я знал. — А сам-то чего хочешь? — Хочу мира во всем мире, — вздохнул Рома, — не спрашивай сейчас, у меня внутри как квартира во время переезда — старые вещи вывезли, а новых еще нет, и все полы затоптаны… В общем, как сложится, только время покажет… Как будто всю жизнь строил-строил, а теперь оказалось что совсем не то, и не туда! — Рома, — осторожно начала Маша, — прости, конечно, но ты же его знаешь всего пару недель… Это точно серьезно, а не блажь от скуки? Ведь если так, то ты потом сильно пожалеешь — много на кон ставишь… К тому же ты сам говорил, что ему всего семнадцать… — Уже восемнадцать, — вздохнул Рома, — позавчера исполнилось. Он даже паспорт показал наконец-то. Завтра поедем с парашютом прыгать — сюрприз! Он не хочет подарков и с его нравом может отказаться, а прыжок он вернуть не сможет, а потому эмоции — лучший подарок… Оригинальнее ничего придумать не смог, — беспомощно развел руками Рома. — Ты сумасшедший! — с каким-то тихим восхищением произнесла Маша. — Я всегда тебя боялась. С тобой — как на пороховой бочке, и вроде успела привыкнуть, и каждый раз думаешь, что это предел, но ты все равно удивляешь, удивляешь и удивляешь. — Спасибо тебе, — с облегчением вздохнул Рома, — я думал, что ты точно не поймешь этого… Высокая мораль и все такое… и даже на могилу плюнуть обещала. Спасибо. — А почему я должна была не понять? Человек хочет быть счастливым, что тут непонятного, а уж в чем для него это счастье — ему решать. Ты только особо не афишируй, общество у нас, конечно, терпимое, а вот люди не очень… так что ужинайте только дома в узком кругу, вы и ваши тараканы. И все же я поверить не могу, словно очередное кино рассказывают. Как же я ненавижу эту больницу! — Угу, — не разделяя восторга, согласился Рома, — а ведь если бы не больница, то, возможно, и до конца жизни все спокойно было бы… Как говорится, ничто не предвещало беды… — И ты бы так хотел? — недоверчиво спросила Маша. — Ты же последний год кислый, как зеленая дичка ходил, вспомни. Ни Ксюша, ни безотказные модели, ни съемки тебя уже не радовали. Я же вижу, как ты сейчас светишься, так что, как бы я ни была против, а все равно за! Рома с благодарностью посмотрел на Машу и обнял ее. — Делай что хочешь, но в следующий раз без Никиты не приезжай, я своими глазами хочу увидеть это чудо, которому удалось то, что не удалось остальным… После этого разговора легче Роману не стало. Честно говоря, он рассчитывал, что Маша с присущим ей натурализмом станет отговаривать его от подобной авантюры. И припомнит несколько неоспоримых аргументов, о которых забыл Рома, и именно они помешают ему принять отъезд Ксюши как благо, и погасят «зеленый свет» в «голубые дали». Но ее неожиданный оптимизм и даже радость лишь подняли в голове все мысли, как ил со дна. Съемки прошли… Рома даже не помнил, как они прошли. И даже кого снимал, он вряд ли вспомнил бы, из головы не выходил единственный вопрос: «Как быть дальше?» «Я освободился, а ты?» — звякнуло сообщение от Никиты. «А я еще в студии, приедешь?» «Через час буду, пиццу закажи, есть охота». «Сам закажи — адрес знаешь, я ее встречу — оплачу. Без тебя не съем», — ответил Рома и добавил смайлик. «А что мне за это будет?» — Смайлик с прищуром. «Не беси!» — Два смайлика. «Ок, закажу». — Рома, там арендаторы «сырой» павильон на завтра просят, он свободен? — спросил Толик, неожиданно появившись в дверях. Роман глупо и счастливо улыбался, глядя в телефон. И, приняв серьезный вид, посмотрел на маркерную доску, где было расписание съемок. — Пусть забирают, — разрешил он, — и знаешь, Анатолий, ты и так все сам делаешь, маркером пользоваться умеешь, так что давай впредь по расписанию сам управляйся. — Но Маша не разрешала, — опасливо напомнил Толик. — Значит, мы об этом ей не скажем, — пожал плечами Роман, — тем более завтра меня не будет, остаешься за старшего. — Есть, сэр! — хмыкнул Толик и скрылся за дверью. Рома оглядел кабинет. Он вдруг показался чужим и неуютным. Раньше здесь чаще бывала Мария, Роман заходил только оставить вещи или выпить кофе. Рома взял со стола сигареты и отправился на крышу. На крыше было зябко, пусто и тихо. Лавочка покрылась пылью, вытереть нечем, Рома не стал садиться и подошел к самому краю. И снова, как в давние времена, как когда-то на крыше с Алисой, в голову пришли слова «прощай, город». Даже неприятный холодок побежал по спине. Рома знал, что такая патетика в его жизни имеет странное свойство сбываться самым непредсказуемым образом. А сейчас новых потрясений не хотелось, уезжать он точно не планировал. Опять подступила тревога. Рома затушил сигарету и поспешил вниз. — Ты спать еще не хочешь? — спросил Роман, когда они с Никитой направлялись домой. — Нет, а что? — Может, в гости поедем? — предложил Рома, понимая, что отсутствие Ксюши дома вызовет непременные вопросы. — К кому? — Есть у меня давний приятель, хороший и известный человек, у него не квартира, а музей. Он — художник… — А что мы у него делать будем? — несильно впечатлившись перспективой, без энтузиазма поинтересовался Никита. — Ничего, просто поболтаем, визит вежливости — чай попьем да домой поедем. — А это вообще нормально, если мы вдвоем к нему завалимся? — Так я сейчас позвоню ему и предупрежу. — Как хочешь… Рома взял телефон и набрал номер Николая. Николай не удивился звонку Ромы и, конечно, был рад. Тем более что время, по сравнению с прошлым визитом Ромы, было детским. Роман пообещал, что приедет через час, и положил трубку. — А ты по мне скучал сегодня? — невпопад спросил Никита, разминая бумажный стаканчик из-под кофе, словно испытывал его на прочность. — Места себе не находил! — усмехнулся Рома, скрывая смущение. — А если серьезно? — Я и не шучу… — А почему тогда сам не писал? — А что мне надо было написать? «Скучаю, переживаю, люблю, жду». — Ты бы скорее свою камеру мне доверил нести, чем такое написал! — хмыкнул Никита и отвернулся к окошку. — Ну почему? Я бы, пожалуй, мог… ненадолго дать подержать тебе камеру. — Вот-вот, — буркнул Никита. — Хватит дуться на ровном месте, лучше расскажи, как сегодняшний день провел, где был, что видел? — Ром, я не хочу ни в какие гости — поехали лучше домой или просто погуляем. — Почему вдруг передумал? — Честно? — Конечно! — Вот мы придем туда, и обязательно зададут дурацкие вопросы, ты будешь краснеть и врать, а я глупо улыбаться — могу ведь и ляпнуть что-нибудь, ты же меня знаешь! Ну и зачем тебе это надо? — Хм… — Рома помрачнел, — ну, если бы так было, я бы тебе не предложил ехать к нему. Он мой старый друг и дурацких вопросов задавать не станет, он все прекрасно понимает, потому я думаю, что, если ты ляпнешь что-нибудь, просто получишь от меня любящий воспитательный подзатыльник и все. Никита смущенно усмехнулся. — Тебе понравится! — беззаботно заверил Рома, будто обещал фруктовый торт, а не телесную расправу. — Так что, мне кажется, это неплохая идея. — А подзатыльник правда будет любящий? — хитро улыбнулся Никита, и стаканчик в его руках тихо хрустнул, не выдержав пристального и длительного изучения. — Правда. — Кто же сможет от такого отказаться, умеешь ты уговорить! — хмыкнул Никита. — Ладно, поехали. Рома тоже улыбнулся, забрал искалеченный бумажный стаканчик и бросил его в нижний отсек на своей двери, куда обычно складывал подобный мусор. Ник по традиции встретил гостей на улице, с дымящейся сигаретой. — Тебя я знаю, — он дурашливо указал пальцем на Романа, когда они вышли из машины, — ты тот, кто дарит свет и тень людям, иногда даже насильно, а кто этот прекрасный эфеб с тобой? — Знакомьтесь, — улыбаясь и протягивая руку для приветствия, сказал Роман, — это Никита, живое воплощение Дориана Грэя, в том смысле, что он наполняет мое творчество красотой… А это Николай — уже оправдавший все смелые надежды, но до сих пор, неиссякаемый и смелый художник! — Очень приятно! — Николай протянул руку Никите. — Я тоже очень рад, — вежливо, но вполне уверенно ответил Никита, опустив глаза. — Как говорят на Кавказе, друг Романа — мой друг! Но вы первый, с кем Роман решил меня познакомить. — Николай наконец выпустил руку Никиты. — Милости прошу в мою скромную обитель! Анна уже накрыла на стол… Аннет и правда приготовила все к чайной церемонии по всем традициям потомственной интеллигенции: и белая скатерть, и чайные пары, и столовое серебро. Овальный стол под громоздким абажуром, и даже темные венские стулья. Никогда раньше Роман не видел у Николая ни этого стола, ни абажура. Да и тяги к ретро за ним не наблюдалось, видимо, Анна потихоньку начала обустраивать фамильное гнездышко на свое усмотрение. Внешность Никиты заинтересовала Анну, она не скрывала умиления и была в полном европейском восторге. Даже не удержалась и обняла его осторожно, как фарфоровую куклу. После недолгой «торжественной части» и формального чаепития она пригласила Никиту осмотреть художественную коллекцию ее отца. — Ну, рассказывай, — задумчиво сказал Николай, кивнув на дверь, за которой скрылись Анна и Никита. — Он словно сошел с моих полотен! Тонкий, юный, наверняка дерзкий и элегантно феминен! Николай это сказал с каким-то обыкновенным восхищением, словно оценивал очередной предмет искусства, а не человека. Если бы Роману пришлось произносить эти же слова вслух, он, скорее всего, покраснел бы до пяток. Рома молчал, словно собирался с мыслями. — Так что тебя в нем привлекло, кроме внешности? — Ник уставился на Романа. — На самом деле внешность была тем, что меня поначалу отпугнуло. — Юное дарование обладает богатым внутренним миром? — в голосе Ника послышался едва уловимый сарказм. — Как ни странно, да, он сумел оживить то, что я давно считал истлевшим… Я как будто вижу его насквозь, в хорошем смысле… я чувствую все, что чувствует он. Я даже как будто сам становлюсь им. Ник озадаченно смотрел на Рому, словно пытался понять, шутит ли он или говорит серьезно. — Судя по тому, что ты стал излагать простые мысли почти сонетами — это любовь? — словно желая удостовериться окончательно, спросил Ник. — Я, кажется, счастлив. — Как сказал Иван Сергеевич, у счастья нет завтрашнего дня; впрочем, как и вчерашнего, оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее — и то не день, а мгновение… — Точнее не скажешь! — согласился Рома. — Ты это серьезно? — Вполне. — Ну, допустим, прошлое отпустить хоть и трудно, но возможно; не думать о будущем — безрассудно, но тоже вполне допустимо. Но променять и то и другое на один эфемерный миг счастья — не слишком ли высокая цена? — А чего стоит и прошлое, и будущее без настоящего? — Рома хотел попросить еще кофе, но почему-то передумал. — Давай оставим классику и вернемся к сути, — как-то неулыбчиво призвал Ник, — Тургеневу, надо признать, было проще, а вот тебе после такого «настоящего» будущее не светит, ты это понимаешь? — На дворе двадцать первый век, Москва, что тебя так смущает? — Это перебор, Рома, даже для тебя! Или все бабы в городе перевелись, а новых не завезли? — Мы афишировать отношения не собираемся, и кроме тебя никто не знает… — Ты забыл про Анну, — напомнил Ник. — Но у нее нет здесь друзей, кому и что она может рассказать? — Никому и ничего, — согласился Николай, — я просто хотел тебе продемонстрировать, как легко ты упускаешь из вида людей, которые тебя окружают… Ты и глазом моргнуть не успеешь, как завтра эту новость приукрасят и подадут горяченькой и безобразной. — Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Рома. — А ты недооцениваешь… Знаешь, сколько любопытных глаз смотрят из окон, когда я выхожу курить… Некоторые даже умудряются зарабатывать на этом. — Ник, мы знаем друг друга тысячу лет, скажи прямо: ты не рад за меня? — Прямо?! Хорошо, как я могу быть рад, Рома, если ты делаешь на моих глазах едва ли не самую большую глупость. — Быть с тем, кого любишь, — это глупость? — Рома, давай без сентенций, у нас не поэтический вечер в борделе. Ты пресытился женским вниманием, ты избаловался, и тебя просто потянуло на экзотику. Максимум через полгода ты прозреешь, но будет поздно, столица давно соскучилась по такому скандалу, тебя до последней косточки обсосут и устроят показательную порку. — Где-то я такое уже слышал, — мрачно вздохнул Рома, — а еще грозили, что я больше не напечатаю ни одной пленки. — Ну вот видишь, а говоришь, что я единственный, кто знает… — Нет, это было давно и не здесь… С тех пор я только и делаю, что печатаю эти самые пленки, — с грустью сказал Рома, — а мир так и не изменился. — Истина не устаревает, так же как и ошибки, которые мы не устаем повторять. В твоем случае налицо история юного Салаи. — Я думаю, что моя ошибка в том, что я когда-то поверил в правильность этих слов… и променял свою жизнь на эти самые пленки. — Эти самые пленки, как и твое имя на них, позволяют тебе неплохо жить и творить дальше, а что будет, если вдруг случится скандал? — Ник, это твое имя стоит дорого, мое на твоем фоне даже незаметно, так почему я не могу просто жить для себя? — Больше или меньше — это купеческие мерила для интерьерных ценителей, торгующих эрзацами в метрах и долларах; а в искусстве нет маленького и большого, тебе ли не знать… И не дорожить тем, что кормит тебя, неэтично и слишком легкомысленно. — А еще мне говорили: «Не останавливайся надолго там, где тепло и сытно, потому что должно быть что-то еще — главное…» — словно не слушая Николая, произнес Роман. — Я, кажется, как раз недавно говорил тебе, что намерен покончить с фотографией, так что я готов к этому. Ник тяжело вздохнул: — Да, я уже тогда понял, что все эти твои вопросы добром не кончатся… — А откуда нам знать, что для нас добро? — Рома, он неприлично молод, ты для него просто легкий старт, он упорхнет от тебя уже через год, если не раньше. — А еще меня учили отпускать. Дескать, любовь подразумевает не обладание, а способность отпустить. Ты с этим согласен? — Что я могу сказать… — опять вздохнул Ник, — отпустить ты, конечно, отпустишь, хотя, скорее всего, тебя просто не спросят. И от твоей жизни останется только пепел, как на гхате в священном городе Варанаси. Такие отношения только и существуют для того, чтобы уничтожать то, на что была потрачена целая жизнь. — Значит, по-твоему, даже рисковать не стоит? — Риск хорош на сто рублей, когда в кармане еще тысяча. А если ты играешь на свою жизнь с зеленой гвоздикой в петлице, это уже не риск — это безумие. — А я думал, мы с тобой в этом похожи, — усмехнулся Рома, — я думал, что безрассудство, а не имя делает нас другими. — Не путай, безрассудство в молодости — это обретение опыта, падение — лишь возможность оттолкнуться еще выше. А в нашем возрасте и с нашим багажом такой финт, скорее всего, закончится обратным штопором! — Я понял твою позицию, — мрачно кивнул Роман. — Надеюсь, что ты правильно ее понял. Мы же друзья, потому и говорил с тобой честно. — Я это ценю, — вежливо улыбнулся Рома и подумал, что даже слова о друзьях и честность тоже упоминались в том, давнем разговоре со Славой. — Поздно уже, нам, наверное, пора… — Подумай еще раз хорошенько, пока все не зашло слишком далеко. И в любом случае, ради бога, не кричи о своей любви на всю столицу, хотя бы в этом прояви благоразумие… Впервые Аннет не вышла провожать Романа. Она старательно прятала красные от слез глаза, как только Рома вышел в переднюю, она, нервно словно не желая, вернула Никиту, тихонько подтолкнув того за плечи, а сама вышла на балкон. Такие перемены в ее поведении показались странными, но выяснять причины при ее отце было неловко. Весь предыдущий разговор с Ником, короткий и хлесткий, все еще не давал покоя. То есть большинство людей именно так и могло сказать, например, Ксюша тоже высказалась весьма похоже, но ее позиция была изначально понятной и логичной. Даже взять Марию, от нее услышать подобное было бы тоже ожидаемо, но она почему-то, напротив, поддержала. А вот такая категоричность единственного друга, тем более в биографии которого имелись пикантные тайны, удручала и заставляла вспомнить один из самых неприятных разговоров. — Что ты сделал с Анной, почему она вышла провожать в слезах? — все еще думая о минувшем разговоре, поинтересовался Рома. — Ничего… Она стала расхваливать тебя, потом меня, и наконец спросила, серьезно ли у нас с тобой… — беззаботно ответил Никита, когда они снова сели в машину. — О, боже! И что ты ей ответил? — почти не удивившись, вздохнул Рома. — Правду, я сказал, что мы пока еще не решили, но зато поделился с ней своими прогнозами… — И твои прогнозы оказались неутешительными, поэтому она заплакала? — Рома завел двигатель. — Именно так. Женщины слишком чувствительны, никогда не знаешь заранее, что может их расстроить… — Ну ты и изверг! — усмехнулся Рома, — меня-то ладно, но девушку мог бы и пожалеть. — Да я не специально, она же сама спросила… — Знаешь, Никита, — Рома вдруг взял его за руку, — я подумал над тем, кто мы друг другу. — И? — с волнением спросил Никита. — Я хочу, чтобы мы были самыми близкими и любимыми. — А ленточку повяжешь? — весело спросил Никита, не веря тому, что только что услышал. — Если хочешь… — Рома взглянул наконец-то без стеснения и больше не скрывая желания, — кажется, ты меня все-таки вылечил от гомофобии. Никита шустро высвободил руку, которую держал Рома, и чмокнул Романа в губы, словно желая проверить и убедиться в том, что только что услышал. Рома так и остался с приоткрытым ртом, словно ожидал продолжения, и все так же с глупым видом разглядывал Никиту. — Я знаю отличное место, — тут же взял инициативу в свои руки Никита, — там тихо и спокойно — поехали! Ментов не бывает, можем испробовать там заднее сидение, а то я давно уже на него смотрю! Хотя нет! Давай лучше в студию, там и душ есть, и диван, на котором я спал… — Нет, — трагично вздохнул Рома. — Что опять нет?! — почти взвизгнул Никита. — У меня идея получше. — Какая? — Просто поехали домой, и сделаем там все, что захотим… — А Ксюша? — Она уехала и больше не вернется. — Очуметь! — выдохнул Никита. — И ты молчал?! — Хотел сделать тебе сюрприз. — Ага, и поэтому вместо того, чтобы сразу затащить меня в койку, мы поперлись смотреть пыльные картинки? — Ты помнишь, что я тебе говорил про Кусочки, и что для меня это важно и сложно решиться… — Помню-помню, — нетерпеливо перебил Никита, — поехали скорее! Правильно ли поступил Роман, теперь рассуждать было поздно. Глубоко внутри он знал, что так случится, еще когда Ксюша только объявила о своем решении. Он уже понимал, что это теперь лишь вопрос времени. Позже он надеялся хоть на какое-нибудь магическое заклинание от Марии, когда приехал к ней в больницу, но она лишь радостно подкрепила его опасения в неизбежности. Вместо нее все эти щепетильные доводы неожиданно привел Ник, а от него они прозвучали, увы, лишь как напоминание о давнем разговоре и еще больше убедили в мысли, что откладывать на будущее — глупо. Если бы Ник просто порадовался за него, то, как ни странно, было бы куда сложнее решиться на этот последний шаг. И кто знает, может, Рома бы и устоял, хотя бы в этот вечер. Иногда мелочи, пустяка, какого-нибудь одного часа бывает достаточно, чтобы жизнь пошла совсем иным путем. И дело, конечно, не в том, кто и что сказал, нет. Сама цепочка событий, мелких и не очень, неотвратимо вела его к этому финалу. Рома десятки раз отматывал в голове события с момента знакомства и не видел для себя ни единого шанса увернуться или избежать подобной развязки. И сейчас не осталось места ни сожалению, ни сомнениям, ни угрызениям совести, теперь он желал близости страстно и без оглядки. И да, ему наконец-то стало легко от принятого решения. Всю дорогу до дома Никита сидел, в пол-оборота повернувшись к Роме, и не отрывал от него влюбленных глаз, словно боялся, что тот может передумать. А в уголках его губ, как беспокойный язычок пламени, пыталась пробиться игривая улыбка. И уже около лифта он вдруг обеспокоенно вспомнил: — Слушай, мы же даже поесть ничего не взяли на завтра! Роман растерянно уставился на него и собирался сказать, что дома наверняка что-то осталось, или в крайнем случае смогут заказать доставку, как Никита прыснул от смеха: — Да шучу я, шучу! Ну и лицо у тебя было! — Да кто тебя знает, обжору! — в сердцах выдохнул Рома. — При твоем весе отказывать тебе в еде — это просто фашизм! В этот момент двери лифта открылись, и Никита первым забежал внутрь. — Тебе не нравится мое тощее тело? Так, кажется, ты его называл. — Очень нравится! — светясь от счастья, признался Рома и зашел следом. Едва успев запереть за собой дверь квартиры, Рома почувствовал, как вокруг его шеи обвились нетерпеливые руки Никиты. И легкие, почти невесомые поцелуи один за другим стали покрывать его лицо. Рома поймал своими губами его, словно это был самый первый поцелуй в жизни. Весь мир задрожал, медленно наклонился и полетел куда-то в пропасть. Целовать Никиту, вдыхать его тонкий сладкий запах было просто невероятно. Рома сжимал тонкое, почти кукольное тело и боялся, что оно может выскользнуть, чувствовал, как под одеждой бешено колотится его сердце. — Может, все-таки сначала в душ? — Если только вместе, — наконец скинув кроссовки и толкая Романа грудью в сторону ванной, ответил Никита непривычным севшим голосом. Обо всем, что было потом, лучше расспросить соседей, похоже, им все было прекрасно слышно. Когда Рома по дороге домой еще только представлял себе то, что должно было произойти, рисовались милые картинки, как они уютно лежат под одним одеялом, а Никита, положив голову на его грудь, спит сном ангела… Вспомнив об этом под утро, когда они, обессиленные и голодные жадно опустошали холодильник, Рома усмехнулся. Он даже и представить не мог, в какой ураган страсти все закрутится. Никита сосредоточенно доедал последний из трех йогуртов; Роме достались огурец, ветчина и какой-то пресный, лишенный признаков жизни хлебозаменитель. На очереди оставались бананы, одно яблоко и кетчуп. Больше в холодильнике ничего не было. Оба были без сил.