Слайд-шоу

Утром отправились за подарком. Рома до последнего не говорил, куда они едут, сохраняя интригу. Никита тоже «играл по правилам», не доставал расспросами, точнее он спал на заднем сиденье, двух часов на сон ночью оказалось явно недостаточно. Он проснулся и, перебравшись вперед, устроился рядом. Было приятно смотреть на него, такого сонного, домашнего, своего… Вскоре на поле показались легкомоторные самолеты, и Никита обо всем догадался. Как выяснилось, прыгнуть с парашютом просто так, без подготовки, нельзя, можно только с инструктором в паре. После подписания необходимых бумажек их отправили в соседнюю комнату, где еще минут пятнадцать рассказывали обо всем, что может понадобиться в воздухе. — Ромка, ну его на фиг! — боязливо тихо сказал Никита, когда они уже стояли на улице. — Мне вчерашнего подарка хватило… — Думаешь, мне не страшно? — честно признался Рома, — но ничего ужасного не произойдет, мы же не одни… — Вот пусть другие и летают! Поехали домой, а? — с надеждой, не скрывая страха, попросил Никита. — Это просто перед полетом страшно, если уедем, потом жалеть будем. — Блин, и хочется и колется… — вздохнул Никита. — Ладно, давай сделаем это! Дальше все было как во сне, их куда-то вели, еще раз что-то объясняли монотонным голосом, потом шли к самолету. Самолет не был новым и не внушал доверия, однако страх притупился, все воспринималось как неизбежное. Предвкушения и уж тем более удовольствия в этом точно не было, только громко ухало сердце. Хотя сначала идея казалась весьма удачной, безопасной и жутко оригинальной. — Блин, Ром, лучше бы ты меня вчера затрахал до смерти, чем такой подарок, — озабоченно пробубнил Никита. Рома тихонько толкнул его локтем, опасаясь, что кто-нибудь может услышать. — Знаешь, Рома, если живыми останемся, я тебе такой подарок сделаю, — с угрозой в голосе не унимался Никита, — хотя, если подумать… такого мне родители точно не дарили… наверно, потому, что они меня любили. — Никита, хватит ворчать! — оборвал его Рома, сдерживая смех. — Все будет хорошо! Обещаю! — Ты что, за штурвалом полетишь? Или ты точно знаешь, что парашют раскроется? — недоверчиво спросил Никита. — Насколько я помню, гадалка из тебя так себе! — Ну хочешь, не полетим? — сдался Рома, в душе и сам желая этого. — Полетим! — твердо заявил Никита. — Это я просто так стресс снимаю, не обращай внимания. Как прошел сам полет и прыжок, Роман даже не помнил. Казалось, что страху некуда становиться больше, а он все продолжал и продолжал нарастать. Лишь когда приземлились, наступило почти опьянение от адреналина. Никогда еще Рома не радовался так твердой земле под ногами. «Бутерброд» Никиты и инструктора приземлился позже. И какая-то суета в их паре еще издали встревожила Рому. Оказалось, что в воздухе у Никиты пошла кровь из носа, и к моменту посадки ею забрызгало все лицо, одежду и даже инструктора. Вид был ужасный, местами кровь успела засохнуть. Но это Никиту не расстроило, скорее, просто удивило, а эмоции от полета брали свое — он был горд и счастлив! Странно видеть человека, перемазанного кровью и с довольной улыбкой от уха до уха. Рома до последнего не верил, что это всего лишь обычное кровотечение, задавая дурацкие вопросы и осматривая его со всех сторон. — Такое бывает, — оттирая с себя Никитину кровь, со знанием дела флегматично сказал инструктор, — хорошо, что не вырвало, и такое случается… Приехал микроавтобус, который собирал приземлившихся. Из аптечки дали салфетки, Никита вытер то, что не успело высохнуть. В медпункте тоже не проявили беспокойства и перед тем, как измерить давление, отправили его умыться в туалет. — А ты говорил, все нормально будет, — хмыкнул Никита, когда ехали обратно домой. — Да кто же мог предположить такое… знаешь, как ты меня напугал! — Знаю, — довольно хмыкнул Никита. — Врач сказал резко не вставать, не беситься, больше пить и хорошо покушать, — напомнил Рома. — Надо было его про секс спросить, — с шутливой досадой вздохнул Никита, — а то вдруг тоже противопоказан. — Никита! — покраснел Рома. — А что? От секса тоже давление знаешь как поднимается! — Ну если боишься, значит, придется опять спать по разным комнатам, — трагично подыграл Рома. — Ага, ща! — хмыкнул Никита. — Надо заехать покушать куда-нибудь, дома ничего не осталось. — У меня вся футболка и толстовка в крови, куда ты меня в таком виде хочешь «заехать»? Начиная с этого утра у Никиты вдруг появилась привычка, сразу, как он садился в машину, снимал кроссовки, и устраивался как на диване, поджав ноги в ярких полосатых носках. Было в этом что-то доверительное и даже милое. Остановившись у первого же торгового центра, Рома купил Никите две футболки на свой вкус и толстовку. Никита осмотрел покупки и, вернув Роме первую футболку со словами «сам носи», быстро надел вторую. Толстовка тоже не впечатлила, но альтернатив не было, и Никита надел и ее. — Да, Рома, кутюрье из тебя, как из меня помощник фотографа. — Зря ты так, — обиженно откликнулся Рома, — ты, кстати, тогда неплохо справился со съемкой… — Я-то да, — вздохнул Никита, разглядывая свое отражение в зеркале машины, — ладно, до дома пойдет. — Наглец! За едой делились впечатлениями от полета и прыжка, вспоминая собственные страхи. — Слушай, у меня есть врач знакомый… Мы сможем к нему заскочить? — вдруг спросил Никита. — Зачем? — насторожился Рома. — Ну мало ли, пусть посмотрит. У меня так сильно кровь никогда не шла. — Так ты раньше и с парашютом не прыгал, просто ветром размазало… — Если не хочешь, я завтра сам тогда сгоняю, — не расстроившись, беззаботно ответил Никита. — Не болтай ерунды, если надо — съездим, конечно! — оскорбился Рома. — Я просто хотел сказать, что зря переживаешь. — Я тоже так думаю, — явно желая поскорее закрыть эту тему, вздохнул Никита. Знакомый врач оказался совсем в другой стороне города, но Рома не рискнул сказать, что такая поездка не оправдана. Само здание больницы было старым и неприветливым. — Я скоро, — сказал Никита, дав понять, что дальше компания ему не нужна. Он вышел из машины направился к входу, но через главное крыльцо не пошел, а уверенно стал огибать здание слева, видимо, он бывал здесь не раз и отлично ориентировался. Его не было почти час. Рома даже успел позвонить ему, узнать, все ли в порядке. Никита ответил, что все в порядке и скоро будет… Какие-то смутные и мрачные мысли навевало это место, или это просто навалившаяся апатия после прыжка и сытного обеда… Рома хотел выйти из машины, чтобы прочитать вывеску на крыльце, но какой-то детский страх овладел им, словно если он это узнает, то случится что-то неприятное. — Ну что, поехали? — бодро спросил Никита, закрыв дверь. — А рассказать не хочешь? — Поехали, — Никита пристегнулся, — ничего серьезного, по дороге расскажу. Рома послушно завел машину, выехал с узкой улочки на проспект, а Никита невозмутимо молчал, и как будто о чем-то задумался. — Не беси, — напомнил о себе Рома, не дождавшись обещанного рассказа. — Все нормально, — поспешно отозвался Никита, — просто заставили анализы сдать, поэтому так долго. — Что за анализы? — Говорить про анализы с любимым не очень романтично, — шутливо заметил Никита, однако за его шутливостью была нервозность, потому, вздохнув, ответил: — Кровь. — А я тебе говорил, не надо сюда ехать, — тоже пытался свести к шутке Рома, — мало ты крови из носа потерял, так еще и здесь остатки с тебя слили. Никита улыбнулся, но промолчал. Рома тоже молчал. — Мне завтра результаты забрать надо, — словно решившись, сказал Никита. — Надо значит надо — заберем! — Нет, я один съезжу. Тебя завтра в студии ждут. — Ничего с этой студией не случится, а в такую даль… мне с тобой приятно ездить, — Рома с улыбкой покосился на полосатые носки Никиты. — Спасибо, — кротко, но совершенно серьезно ответил Никита. Оба снова замолчали. Дома окончательно пришла усталость. Они прилегли ненадолго, даже не раздеваясь, и почти мгновенно уснули. Проснулись под вечер, точнее проснулся Никита и разбудил Рому способом, которым обычно пользуются только близкие люди. От переполняющих чувств Рома затянул Никиту на себя и долго почти насильно целовал его лицо. Сначала это Никите понравилось, но потом он пытался вырваться из цепких рук. В конце концов оба скатились с дивана. — Мне надо в ТОТ магазин! — серьезно заявил Никита. — В тот, это в который? — Ну, тот… с рыбками, — плохо скрывая смущение, уточнил Никита. — Ты серьезно? — А что такого? — Тебе по делу или так просто — снова на аквариум посмотреть? — Какая разница, все равно дома скучно. — Может, тогда лучше в кино сходим? — Рома, ты что?! В кино до секса ходят, а не после! — снисходительно объяснил Никита. — Надо же какая практичность! — усмехнулся Рома. — А я думал, в кино ходят когда хотят. Я вот, например, последний раз хотел года три назад. — Добровольно хотеть два часа в темноте сидеть? — с сомнением спросил Никита. — Давай лучше на живых рыбок посмотрим, а трахнуть себя я и так дам. — И как только у тебя получается, — вздохнул Рома, — уместить в одном предложении и аквариумных рыбок, и анальный секс? — Из твоих уст это звучит извращенски! — заметил Никита. — Так что даже не пробуй — это уметь надо! — Что в этом мире случилось с обычной романтикой? — словно размышляя вслух, снова сокрушенно вздохнул Рома. Никита кисло и с брезгливым сочувствием, как к давно умершему мамонту, посмотрел на Рому, но благоразумно промолчал. — Как говорится, хрен с тобой, Золотая рыбка, поехали, — согласился Роман. — «Золотая рыбка» — это уже лучше, чем «выходи из машины», — заметил Никита. Ехали не спеша, разглядывая вечерние огни и неоновые вывески. Раз уж решили ехать за созерцанием, так почему бы не заняться им уже по дороге. Зная, что Никита быстро от аквариума не отойдет, Роман высмотрел неподалеку свободную лавочку и направился к ней. Никита сел рядом. — Ну что, ты доволен? — Доволен, — кивнул Никита. — Что тебя в нем так завораживает? — Просто красиво, — пожал плечами Никита. — А по-моему, это просто страшно, — непонимающе ответил Рома, — такое количество воды… — Это же тоже Кусочек Красоты, — вдруг заявил Никита. — С чего ты это взял? — Ну, ты же сам говорил, что они у всех могут быть разными, для тебя это я, а для меня — этот аквариум. — И что же в нем такого выдающегося, кроме размеров? — скептически спросил Роман. — Вот ты только подумай, кому-то не лень его было сюда тащить. Представь, как это вообще возможно?! — Ну тот, кто решил его здесь поставить, точно не на себе тащил, просто заплатил деньги… — А зачем он заплатил? Без этого аквариума торговый центр все равно бы работал, и народу в нем было бы не меньше, но он взял и купил его, разве это не удивительно? — Ну, когда денег достаточно, то почему бы и нет, — пожал плечами Рома. — А ты бы вот купил? — Не знаю, — честно ответил Роман и даже попытался улыбнуться. — Не смейся, я же над твоими Кусочками не смеялся. Рома послушно сделался серьезным и, вздохнув, ответил: — По-моему, слишком хлопотно с этим возиться… — Вот видишь! Значит, дело не в деньгах, а в том, что кому-то это было важно. — Это просто реклама, для привлечения покупателей. — Привлечь покупателей можно и гораздо дешевле, — возразил Никита, — нет, это точно Кусочек Красоты! — Хм… Может, ты и прав, — наконец согласился Рома, пытаясь по-новому взглянуть на гигантскую колбу. Да, это будоражило воображение, да, это было с размахом, и да, возможно, дело даже не в деньгах, но все равно это был лишь очень большой аквариум. Никите он, конечно, этого не сказал и покорно сидел рядом, давая возможность насладиться. Возможно, незаметно наступившая осень так влияла на настроение, даже в мелочах таилась какая-то печать бесконечной грусти, а в веселье угадывалась тень тоски. Теперь и прошлое, и будущее не имели значения, но и настоящее без них стало ненастоящим. Оно стало похоже на вырванную страницу без начала и конца, словно короткая поездка к морю, а в конце неминуемое возвращение в промозглую столичную зиму и жизнь ровно с того же момента, когда ты из нее сбежал. И это изначальное осознание недолговечности наполняет весь отдых какой-то незнакомой детской поспешностью, почему-то становятся важными совсем неважные вещи: посмотреть на небо, искупаться в море, закопать руки в горячий песок. Необходимо успеть многое, обязательно успеть, но до того как оказаться на берегу ты даже не знал или не помнил об этом. А может такая поездка как жизнь в миниатюре, от рождения до смерти, от приезда и до отъезда, и интуитивно мы стараемся прожить ее правильно, ничего не откладывая на потом. Так что же тогда действительно важно, то, на что уходит вся жизнь или несколько солнечных дней вне этой привычной жизни? Домой вернулись ближе к полуночи. И Роман вызвался приготовить ужин. В общем-то, он умел неплохо готовить, и лишь с Ксюшей эти навыки понемногу забылись. Сейчас он хотел удивить Никиту своими талантами, но тот не оценил. — Ты что, правда решил потратить время на готовку?! — взбунтовался он. — Ну есть-то нам что-то надо, — резонно заметил Рома, доставая сковородку. — Так мы же купили продуктов… — Опять йогурты и ветчина? — хмыкнул Роман. — А я тебе приготовлю сочный кусок жареного мяса в винном соусе, такого ты еще не пробовал… — Рома, у тебя парень нетраханный! А ты решил в «кастрюльки» поиграть? Роман хотел возразить, но на секунду задумался, в глазах блеснули чертики, и он бросился на Никиту, жадно целуя и стаскивая с него одежду. Небрежно оставленная на краю стола сковородка гулко упала на пол. Соседям опять не удалось уснуть пораньше, хотя в этот раз все и произошло быстрее. Уже в два часа ночи, а не в пять утра, как вчера, они вновь сидели на кухне и уминали сладкие нектарины и виноград. Рома сидел голым, а Никита в футболке. На его теле снова были свежие синяки, и Никита их стеснялся или просто не желал слышать лишних вопросов. Рома деликатно обходил эту тему стороной, потому что причиной этих синяков был уже он сам. Быстро перекусив, Никита попытался залезть к Роме на коленки, явно планируя вторую часть. — Опять?! Мы же только кушать сели! — Ну и что, — пожал плечами Никита, — я еще хочу. — Ого! Ты как будто с цепи сорвался, — довольно хмыкнул Рома, — у нас же еще столько времени впереди! Никита после этих слов резко сделался серьезным, тут же слез с коленок, обошел стол и уселся на свое место. — Ты что, обиделся? Я только за… — Нет, я хочу твое мясо в соусе! — твердо и просто заявил Никита, поедая виноград. — Уверен? — недоверчиво спросил Рома. — Может, подождем минутку и ты еще чего-нибудь захочешь? — Не тяни резину — я есть хочу, — капризно повторил Никита, — а потом я тебя затрахаю, и чем быстрее, тем лучше! — Вот это другое дело! — усмехнулся Рома. Кулинарные навыки не пропали, и через полчаса на тарелках шипели аппетитные стейки, политые тягучим соусом. Рома даже успел нарезать свежие овощи с зеленью вместо гарнира. Во время приготовления Рома увлеченно рассказывал свои бесконечные истории из жизни в Петербурге, а Никита с удовольствием слушал. Нет, не с тем вежливым удовольствием, которое случается в начале отношений, когда люди еще боятся ранить друг друга невниманием. Никита не из тех, кто стал бы притворяться. Он мечтательно слушал, подперев голову руками, и в его взгляде словно проносились все удивительные картинки, о которых рассказывал Роман. История как раз была о том, как Кир в отсутствие Ромки пытался избавиться от двойки в дневнике, по совету Блеклого капнув каким-то раствором на страницу, но не рассчитал и залил полстраницы. В результате поплыла не только двойка, но даже типографская краска, оставляя грязное и жирное пятно на бумаге, но самой большой неприятностью стало то, что этот чудо-раствор впитывался и в нижние страницы. Осознав, что положение не исправить, Кирилл, недолго думая, спрятал улики за радиатор отопления. А когда все легли спать, по комнате поплыл явно химический кисловатый аромат. Мерзкий запах никак не сочетался со сном, и Ромка полночи искал причину, Кирилл тоже «помогал» ему в этом, натурально сокрушаясь, что вонь просто невыносима. Наконец Рома извлек из-за чугунной батареи выгнувшуюся помятую тетрадку «Дневник ученика Белозерцева Кирилла». Дальше отпираться было бессмысленно, и Кир поведал всю историю неудавшегося эксперимента по прикладной химии. — Ну, Блеклый — это ладно, у него ума, как у голодной белки, а тяга к неудачным опытам вместо инстинкта самосохранения… Но ты-то как на это повелся? — безошибочно определив вдохновителя, недоумевал Рома, отчитывая понурого двоечника. — Он сказал, что сам так сто раз делал, — пробубнил Кир, — и что этот раствор при реставрации используется — верное средство… вообще, Сереге же двадцать, я думал, он знает… — Его двадцать — это как твои семь, а тебе уже шестнадцать — должен же больше соображать! — отчитывал Ромка, еле сдерживая смех. — А зачем ты дневник от меня спрятал? — Я не от тебя, я вообще… не знал, что с ним сделать, домой же я такой не понесу, — вздохнул Кир. — Ну выкинул бы тогда, зачем за батарею-то? — Он мне неприятен — возиться не хотелось, — с презрением совершенно серьезно заявил Кир, — вот я и избавился от него, я же не знал, что он вонять станет. — Преступление всегда воняет! — назидательно изрек Рома и заговорщицки добавил: — Я знаю, что с ним нужно сделать. — Что? — Надо его в комнату к Блеклому подкинуть, пусть тоже ощутит аромат плодов своего творчества. Но незаметно подбросить не получилось, заговор был раскрыт на подступах: Герман проснулся и разбудил Блеклого. После недолгих препирательств решено было устроить «примирительное» ритуальное сожжение «токсичного отхода». Окончательно растеряв сон, все оделись и пошли во двор, где среди ночи под падающим сказочным снегом развели костер. «…Это было за несколько дней до моего первого Нового года в Питере. Мы тогда все вместе только месяц прожили и дурачились, как салаги в пионерском лагере. И как только хозяин квартиры нас терпел…» Рома закончил рассказ с мечтательной улыбкой, которая обычно бывает, когда вспоминаешь нечто далекое, бесхитростное, но приятное. — А это какой год-то был? — спросил Никита. — О, это был самый памятный новый год! Наступало новое тысячелетие! — А что Блеклый и правда таким неумным был? — Я бы не сказал; о последствиях он не думал — это точно, ему как будто время было жалко на это. А в остальном, он соображал неплохо и учился отлично. — И где же он сейчас? — Не знаю где сейчас, но года три назад я видел его по новостям, он заведовал хранилищем известного музея. Как раз новый большой комплекс тогда открылся… Серьезный человек. — Да ладно! Блеклый с кривой татуировкой на лице и большой музей? — Нет, — улыбнулся Рома, — тату он еще при мне удалил, теперь он с окладистой бородой и в очках… И вообще, с возрастом молодость обрастает новым телом, странным и незнакомым. А внутри мы все такие же, вот только снаружи этого уже никто не увидит… — Ты хотел бы назад в то время? — Хм… — Рома задумался, — соблазн велик, но я уже знаю какими мы стали, и чем все закончится тоже знаю. Поэтому, не думаю, что смогу быть таким же радостным и беспечным… А это и есть главное. Нет, не хотел бы… Все было правильно. — Это хорошо… — задумчиво отозвался Никита. — Уложи меня спать, пожалуйста. Я так устал, глаза слипаются… — Так ты же еще «мое мясо в соусе» не съел? — Я тебя утром доем, можно? — В любое время, как пожелаешь… — улыбнулся Рома. Утром Никита, бесцеремонно разбудил Романа. Поедая печеньку, он по-хозяйски перелез к стенке и, усевшись к ней спиной, оставил свои голые, почти безволосые ноги поперек Ромкиного тела. — Ты чего так рано вскочил? — зевая, глянув на часы, спросил Рома. — Смотри, что я нашел… — Никита снова потрепал Рому по плечу, увидев, что тот закрыл глаза. — Что? — покорно спросил Рома, все еще стараясь не шевелиться, чтобы окончательно не спугнуть сон. — А у Даши фамилия Тихонова была? — Откуда ты знаешь?! — Рома моментально проснулся и тут же сам с досадой догадался, что тот всего-навсего прочесал социальные сети. — Ну вот кто тебя просил?! — Кирилл Белозерцев, тридцать два года, — бесстрастно начал читать Никита, — родной город — Санкт-Петербург, теперь живет в Швеции. Жена — Дарья Тихонова, двое сыновей… Тут и фотки есть. — Если бы мне было интересно, то я бы и сам мог найти, — взяв себя в руки, недовольно заключил Рома. — Нельзя же с самого утра быть таким несносным, еще и крошки от еды на постели… — А знаешь, как старшего сына зовут? — демонстративно размахивая перед лицом Романа остатком печенья, спросил Никита. — Как? — обреченно вздохнул Рома. — Рома, двенадцать лет! — победно заключил Никита и отправил себе в рот последний кусочек. — Дай посмотреть… — Тебе же неинтересно! — напомнил Никита. — Морозов, не-беси-из-машины-высажу-нос-красивый-разобью-дай-пожалуйста! — Ты у меня такой нежный, — вздохнул Никита и любезно протянул телефон. Рома листал фото, почему-то улыбаясь все больше и больше. — А с чего ты решил, что они его в честь меня назвали? — А я этого и не говорил, — с насмешкой заметил Никита, — мало ли какие Ромки еще на свете бродят… Рома бросил быстрый взгляд, и улыбка его тут же сползла. — Да в честь тебя, в честь тебя! — уверенно заверил Никита, толкнув его ногой. — Если бы ты только с кем-то одним из этой парочки знаком был, тогда можно было бы допустить совпадение, но они же оба тебя знают, и еще как знают… значит, они точно не просто так назвали. Ну сам посуди — кто в наше время по доброй воле так своего ребенка назовет? — Наглец! Чем тебе мое имя не нравится?! — Твое — нравится, но для ребенка… оно какое-то слишком взрослое… Слушай, а может, это твой ребенок?! — Если бы был мой, он был бы постарше… хотя бы года на три. — А по кому ты больше скучаешь, по Даше или Киру? — Наверное, по Даше, — нехотя признался Рома, вернув телефон. — Почему? — Не знаю, — Рома пожал плечами, — потому что до сих пор виноват перед нею. — Но если бы не ты, они бы сейчас не были вместе. — Это правда. Вот такой вот я хуевый купидон… — А если бы ты тогда не уехал, то потом не встретил бы самого удивительного человека, то есть, меня, — лукаво напомнил Никита. — Это тоже правда, — грустно улыбнулся Рома и потянул его к себе за руку. Самый удивительный человек не сопротивлялся. Спать уже совсем не хотелось, а предстоящий день обещал быть одним из самых счастливых. Нет, Рома по-прежнему не собирался напоминать о себе Киру с Дашей, и уж тем более врываться в их жизнь, да и само известие объективно не многое меняло в тех давних событиях, но почему-то ощущение душевного подъема не отпускало, словно он получил долгожданный знак, что жизнь движется правильно и в нужном направлении. А у Кира с Дашей теперь был снова «свой Ромка», и любят они его уж точно не меньше прежнего. Разве это не счастье? Роман как будто даже почувствовал какую-то теплую, тонкую, невидимую нить, которая связывала его… нет, не с Киром и не с Дашей, а с тем далеким и незнакомым ушастым пацаном, которого он никогда не видел и вряд ли увидит. И, конечно, хотелось, чтобы у него все в жизни было замечательно. — А когда ты последний раз был в своем родном городе? — спросил Никита, когда они ехали в студию. — Как уехал, так с тех пор и не был… — ответил Рома, не отрываясь от дороги. — И не хотелось? — Нет, — быстро ответил Рома и, подумав, словно оправдываясь за поспешность, все-таки добавил: — Я не успел по нему соскучиться. Отец у меня военный, ему дали последнее новое назначение перед пенсией, и родители переехали на юг. Там теперь они и живут. Это случилось, когда я был еще в Питере. Кроме родителей, у меня там больше никого не было… Никита молчал. И в его молчании таился вопрос. — Была там первая школьная любовь — Ира, но она меня бросила за год до того, как я оттуда уехал. Ну и был еще Артик, — вздохнул Рома, повинуясь испытывающему взгляду Никиты, — но про него ты и так уже все знаешь… так что можешь не смотреть на меня так. — А я и не смотрел, — запротестовал Никита, — я просто внимательно слушал. — Ты что, опять решил в следопыта поиграть? — опасливо догадался Рома. — На сегодня достаточно! Я серьезно, Никита… — Да ладно-ладно, — вздохнул тот и отвернулся к окошку, — останови, кофе возьмем. Никита спустил ноги с сидения, сунул их в свои раздутые белые кроссовки и вышел. Рома смотрел, как тот покупает кофе, и почему-то подумал: если бы он его не знал и проезжал сейчас мимо, а Никита стоял так же и покупал этот самый кофе, то неужели бы Рома даже ничего не почувствовал? Может, даже оно так и было не раз, и этого тогда оказалось недостаточно для того, чтобы они притянулись друг к другу. Значит, мало просто быть рядом, значит должна еще вспыхнуть и не погаснуть пресловутая искра, и только после этого возможно появится шанс надеяться на чудо. Никита вернулся в машину. — Ты чего какой недовольный? — спросил Рома, разрывая бумажные пакетики с сахаром и высыпая в свой стакан. — От гомофобии ты вроде излечился, а от вранья — нет, — недовольно буркнул Никита. — А в чем я тебе соврал? — Я же спросил, хотелось ли тебе вернуться, а ты только сказал, что тебя там никто не ждет, и назвал всего лишь двух человек и родителей, неужели больше никого не осталось там? Неужели сам город тебе неинтересен? Ты же там двадцать лет прожил и почти столько же не был… Рома тяжело вздохнул: — Школьные друзья от меня отвернулись, когда расстался с Ирой, — других не было. Была еще Алиса, я ее часто вспоминал первое время, но мы с ней даже почти знакомы не были… виделись несколько раз… она тоже собиралась уехать, потому, скорее всего, ее там нет. Был еще Вячеслав Андреевич, тот самый, мой учитель, но это именно он настойчиво попросил уехать из города из-за Артика, если так можно сказать. Все, теперь точно больше никого не забыл… Ах да, еще была Саша, но она тогда вместе со мной уехала, и видимся довольно часто до сих пор, хотя, может, и не стоило бы… — А сам город? — А что город? — хмыкнул Роман. — Город как город — дома и улицы без людей ничего не значат. — И все-таки ты врешь, — упрямо сказал Никита, словно размышляя вслух, — хотя, может и не специально. — Если ты так уверен, тогда сам назови причину. — У тебя там остались старые обиды, которые ты до сих пор не простил себе… За двадцать лет — ни единого повода заехать хотя бы на часик… Это очень странно. — Хорошо, пусть так, — просто и без удивления согласился Рома, — и что это меняет? — Ничего, кроме того, что ты до сих пор все это помнишь, как будто было вчера, и это тоже странно. Ведь я прав? — Ты острая и несносная заноза в заднице! — Открою тебе наконец тайну: когда ты мне так говоришь и злишься, я возбуждаюсь, — с похотливыми нотками признался Никита. — Ах ты маленький извращенец! — хмыкнул Рома. — Честно говоря, я давно это подозревал. Никита довольно отхлебнул кофе и преданно посмотрел в глаза. — Хорошо. И что мне это даст? — вернувшись к разговору, осторожно спросил Рома. — Откуда мне знать, — пожал плечами Никита, — может, и ничего… — Тогда зачем эта психологическая чистка туалетным ершиком? — А из машины не высадишь? — дурашливо поинтересовался Никита. — Нет, если что, я сам выйду, покурю и вернусь, — в тон ему пообещал Рома. — Ты всю жизнь от чего-то бежишь, как тот самый заяц… Ты уже давно ни в чем не виноват и, может, даже никогда и не был виноват, но живешь так, как будто всегда что-то замаливаешь. — Ну, вообще-то, я долгое время снимал порно, и это никогда не было законным. — Но тебя же не порно беспокоит, а люди! Ты прячешь за фотографией более глубокую вину, настоящую. Ты живешь так, словно из-за тебя когда-то давно случилось что-то непоправимое. Ты даже толком не знаешь, что, но этого до сих пор стыдишься и боишься настолько, что предпочитаешь и дальше тратить жизнь на искупление этой придуманной вины. Даже твоя обожаемая фотография давно перестала быть обожаемой, она стала обузой… даже не работой, а приговором, тебе за ней удобно не замечать главного. Как ты сам этого не понимаешь?! Ты же просто можешь взять и разобраться, что же тогда произошло, а может, нет и не было никакой вины… у тебя же еще есть время прожить так, как тебе хочется… Рома вывернул руль вправо и остановился. — Выходить? — обреченно и уже не удивившись вздохнул Никита и даже опустил ногу, чтобы надеть кроссовки. К горлу подкатил комок, слова все разом застряли где-то в связках, и, отчего-то едва сдерживая слезы, Рома отстегнул ремень безопасности, дотянулся и сгреб Никиту в охапку. Тот робко обнял в ответ, боясь вылить Роме на спину свой кофе. Очень вовремя в окошко постучали. Рома нехотя отпустил Никиту, взглянул в окно, там было какое-то не искалеченное интеллектом лицо парня, из тех, что любезно предлагает всем и каждому частично или полностью решить его материальные проблемы. И хотя его вопрос был написан в глазах, чтобы разрядить обстановку, Рома все-таки опустил окно. Но вместо привычного душещипательного монолога о двадцати рублях, тот скорее больше с удивлением, чем со злобой воскликнул: «Пидоры!» Рома усмехнулся, согласно кивнул ему в ответ и, потеряв интерес, закрыл окно. Включил поворотник и тронулся с места. — Что это было? — осторожно спросил Никита. — Ничего, просто захотелось тебя обнять… — Нет, я про этого попрошайку, он назвал нас пидорами, а ты и глазом не моргнул, не бросился бить морду, и даже просто не послал его?! — Что это изменило бы? — пожал плечами Рома, все еще размышляя над тем, что только что сказал ему Никита. Вся прожитая жизнь казалась теперь душной комнатой, в которой наконец-то открыли окно. — Я горжусь тобой! — полушутливо или полусерьезно заключил Никита, восхищенно глядя на своего спутника. — Теперь с тобой даже не стыдно в общественных местах появляться… — Ты почти убедил меня, — не обращая внимания на похвалу, отозвался Рома, — но я, честно, не представляю, что мне там делать, куда идти и что искать. Поехать туда ради того, чтобы просто поехать? — Этого я не знаю, — вдруг заскучав, ответил Никита и хитро добавил: — Хорошо, что в студии комната с диваном есть. Рома посмотрел на него, вздохнул, усмехнулся, но промолчал. Дел в студии было немного, потому Никита, оказывается, вовсе и не шутил насчет дивана и комнаты. И когда Никита ушел в душ, Рома остался сидеть в том же кресле, в котором сидел впервые, когда Никита после своих приключений отсыпался. Сейчас на диване складками сбилась простынь, с краю лежали джинсы Никиты, толстовка, его телефон в ярком чехле, а на полу синие носки с оранжевой широкой полосой. На все эти разноцветные складки, так же, как и тогда, падал свет из окна. Рома взял свои джинсы со стула, и для завершения сюжета тоже бросил их на диван, как недостающую деталь. Теперь в композиции была страсть, чувственность, но не было никакой «основательности», то есть, если бы это была просто картина, Рома бы назвал ее «Случайная встреча» — по этим изгибам нельзя было сказать, что люди, которым принадлежат эти вещи, близкие и любимые. Чего-то не хватало… — Ты не забыл, мы еще хотели сегодня в больницу заехать? — напомнил Никита, выходя из душа и бросив не глядя влажное полотенце на диван, сместил акценты. — Поехали, — очнулся от созерцания Рома и тоже отправился в душ, по пути положил свой черный телефон на джинсы рядом с телефоном Никиты и, поддернув простынь, изменил направление ее складок. Домой вернулись под вечер, после того как не торопясь прогулялись от Пушкинской до Александровского сада. Поездка в больницу не заняла много времени, оставался свободным целый вечер, и хотелось сделать Никите что-то приятное и легкое, то, что называют простыми радостями жизни. Но Никита выглядел усталым, и вид Кремля его совсем не вдохновил, предложения поесть, погулять тоже не вызывали восторга. Рома не стал настаивать. Дома было тихо, как в гостиничном номере, квартира теперь тоже почему-то казалась временной. — А давай уедем в Канаду и там поженимся, по-настоящему! — вдруг предложил Рома, растянувшись на кровати, успев раздеться только по пояс. — Тогда после развода я смог бы отсудить все твои грязные порноденьги, — не удивившись внезапной фантазии и совсем без энтузиазма отозвался Никита. — А зачем нам разводиться? Я бы сделал тебя счастливым настолько, что тебе не захотелось бы разводиться. Да и лучше меня с твоим характером ты все равно бы никого не нашел! — И ты бы прожил со мной всю жизнь? — Никита тоже наконец-то разделся и улегся рядом. — Конечно! У нас бы была счастливая жизнь. А когда я стану старым и немощным, ты принесешь мне стакан шампанского, купленного на те самые грязные, но последние деньги… — Почему на последние? — Потому что мы все с тобой потратим. Мне ведь будет некогда работать, мы не сможем друг от друга оторваться и ни за что не вылезем из постели. Вокруг будет цивилизованная страна, заведем какого-нибудь блохастика, лающего или мяукающего — неважно, лишь бы у него был красивый хвост. Будем с ним гулять и кормить, а он за это будет грызть нашу обувь, но мы все равно будем ему рады, потому что мы ненормальные… а потом у нас закончатся деньги. Они всегда кончаются у всех иммигрантов… — Нет, Ромка, все будет не так, — устало ответил Никита. — А как? — Никак… — Никита вздохнул, теперь уже не было сомнений, что разговор его не только не развеселил, но и наоборот, сделал окончательно серьезным. — Радуйся тому, что есть! — Ты не хочешь будущего или еще не дорос до серьезных планов? — пытался поддеть Рома, но уже безуспешно. — Я умру раньше тебя. — Откуда такая уверенность? — Я болен. — Чем? — Рома лениво привстал на локтях. Он отлично расслышал слова Никиты, и дурные предчувствия уже выползали из черных углов, но поверить в серьезность не торопился. — Лейкемия, — не глядя и с натянутой небрежностью ответил Никита. — Это же вроде лечится, — в голове зазвенело, где-то в горле громко забилось сердце. — Не в моем случае, — Никита вдруг посмотрел на Рому, казалось, он даже получал удовольствие, наблюдая за его реакцией. — Я пропустил время операции и лечения… и теперь… теперь уже поздно. Рома молчал, по глазам он уже понял, что все серьезно. — Мне осталось не больше полугода. — Скажи, что это очень неудачная шутка, — голос Романа предательски сел, но на секунду показалось, что Никита все-таки рассмеется и скажет: «Да я пошутил — купился?!», и тогда Рома наконец-то сдержит обещание и отвесит ему хорошего сочного подзатыльника. — Нет. Это правда.