стреляй

      Пожалуй, одним из самых больших плюсов весны над летом, который выделяли все жители севера России с его болотистыми местностями, является отсутствие надоедливых комаров и мошек. До наступления июня можно спокойно гулять по вечерам, не отмахиваясь от противного писка под ухом, не боясь наутро проснуться с красными отметинами и печальным осознанием: этой ночью засосали тебя только комарихи, снизь обороты, Дон Жуан.       Поэтому Саша и повёл Димку ближе к ночи на улицу, когда город засыпает, просыпается самая волшебная, неповторимая атмосфера юности, вседозволенности, романтики и счастья. Именно такую и вспоминают спустя годы, сидя в удобном кресле-качалке, под тёплым пледом, с пушистым котом на коленях, когда по жилам течёт ностальгия.       Сейчас же охватывает небольшое волнение от чего-то по-настоящему невероятного впереди. За эти двадцать минут дороги от Диминого двора, Бузе ни разу так и не обмолвился, куда вообще ведёт. Только напевает себе под нос разные треки — чьи-то или сам сочинил? — свистит и прискакивает в такт, с бордюра на дорогу и обратно на тротуар. Ганджа замечает, как явно тяжело нагруженный вансовский рюкзак друга, весь обвешанный металлическими значками с героями мультиков и аниме, летает туда-сюда вслед за импровизированными танцами хозяина.       И вот мальчиков встретила девятиэтажка — обычная российская панелька, холодная, облепленная странными светлыми камешками, с написанными от руки объявлениями на листке из ежедневника в духе «продам гараж» и спутниковыми тарелками снаружи. Та самая, олицетворение всей Необъятной, безнадёжности и тоски. Та самая, самая любимая.       Внутри пахнет сыростью. Консьержа нет и никогда не было. Стены, по любимым советским традициям до половины раскрашенные в какой-то сине-зелёный «менее маркий» цвет, с рисунками, любовными признаниями, политическими лозунгами, оскорблениями и пятнами чего-то непонятного, хранят в себе историю. Пятиклассник из 31 квартиры не был бы собой, если бы не вычертил слово «ХУЙ» на каждой поверхности, где можно что-либо написать.       С потолка сыпется побелка, а на бетонных лестницах с обратной стороны кое-где приклеены жвачки. Как к себе домой попал, но атмосфера всё равно потрясающая, завораживающая. Может, потому что родная.       И лифт в доме даже работает, не придётся ебашить наверх девять пролётов, встречаться со злой тёткой с пятого этажа, не особо жалующей гостей. Тесный и душный, со старой жёлтой лампочкой, тёмными кругами на полу, западающей кнопкой и яркой рекламной доской с кучей царапин и сколов, зато работает.       Ещё сильнее предвкушение охватывает, когда у входа на крышу Саша закрывает Димке глаза ладонями. Прохладный ветерок лапами забирается под наспех накинутый при выходе из дома бомбер с нашивками какой-то спортивной команды, под широкую футболку. В воздухе пахнет именно маем, только у него такой запах. А от Сашиных рук — горькими сигами и конфетами. Где-то внизу проехала машина с громко включённым радио. Смотреть нельзя, пока только чувствовать.       — Готов? Гляди.       Руки открылись и теперь можно было увидеть то, чем Бузе сильно гордился. Обшарпанная крыша отличалась от других, оттого на ней часто зависали и жители этого дома, и те немногие, посвящённые в маленькую тайну. Такие, как Саня. В углу стоял деревянный стол, явно сделанный местным умельцем из каких-то досок, пара плетёных кресел, слышавших тайны, мечты и признания во время таких же посиделок. Гирлянда на батарейках, из маленьких лампочек, отсвечивающих кремово-жёлтым, висела на парапете, а подле неё, на большом бумажном отрезе материала, уложенного чтобы личные вещи не пачкались, расстилался Сашин пушистый розовый плед.       Но больше всего поражала даже не устроенная уютная обстановка. Этот дом был самым высоким зданием в округе среди пятиэтажек, поэтому с него открывался потрясающий вид. Небо над городом в это время занялось лиловым маревом, по которому словно ручейки текли розовые облака. Через них янтарные солнечные лучи проходили, рассеивались и раскрашивали небесный холст огненно-красными полосами. Совсем вдалеке уже синело небо с мерцающими звёздами, наступало, как буря, ласковая, укрывающая.       Саша плюхнулся в кресло, тяжёлый портфель сполз по покатому плечу куда-то возле. Бесконечно нравилось наблюдать, как Дима восторженно оглядывает каждый сантиметр вокруг себя, крутится, словно пытаясь поймать все моменты, запечатлеть в памяти, ведь камера телефона, как уже проверилось, и близко не способна передать эти пейзажи, эти чувства.       — Я ещё никого сюда не водил. Мне кажется, тут вообще никого не бывает, кроме жителей этой девятиэтажки, да и они нечасто. Держат это место в секрете от наплыва снующих подростков и бомжей, чтобы не разрушить всю эту атмосферу. Я и сам случайно узнал об этом месте.       Саша встал и подошёл к Гандже, что стоял сейчас у края крыши. С такой высоты все машины, люди, их проблемы и заботы казались крошечными, ничего не стоящими. Возвышение над всем миром. Розоволосый оказался слишком близко, словно оценивая вид Диминым взглядом, и указал пальцем вперёд на дом в десятках метров.       — Это мой. Я как-то раз в сентябре увидел из окна своей комнаты людей, стоящих на этом месте. Прямо как мы с тобой. А на следующий день мне надо было проебать парочку уроков, ну я и решил: почему бы не попробовать. Оказалось не заперто, ещё и благоустроенно. Потом я ещё много раз прогуливал здесь, курил, чтоб перед мамой не палиться. А сегодня вот украсил немного, гирлянду притащил с пледом из дома, но самое важное…       Он затих, когда приподнял одеяло, до этого укрывавшее гитару. Инструмент весь был обклеен яркими стикерами, а на верхней деке около резерваторного отверстия серебристым маркером был написан тот самый Сашин псевдоним. Десятиклассник проводит по струнам, и аккорды незнакомой мелодии подхватывает ветер, разносит по улицам, к людям на скамейках, стучится в окошки.       Ганджа вслушивается в голос, как в мантру, в радостное бренчание гитары, и едва ли может понять, о чём именно поёт друг. Но думается, там было что-то про май, про тепло, про любовь. И петь у Сашки получается прекрасно, наверное, он самый талантливый человек из всех, с кем знаком Дима.       Бузе передаёт инструмент парню и он тоже играет, но не собственного сочинения, а известную песню одной старой певицы. Соседи и прохожие, кажется, даже не против такого репертуара.       Подпевая знакомые строчки, Саша улыбается своей самой хитрой улыбкой, расстёгивает рюкзак. Достаёт оттуда два пакета какого-то ягодного вина, несколько леденцов и пачку своих синих сиг, купленных на последние деньги, и ставит на столик к местной стеклянной пепельнице с парочкой сколов. Повидала она больше, чем каждый из нас тут.       Бузе послушно дослушал выступление друга, даже похлопал. Думается, тише надо быть, а то точно попрут с крыши, ещё и в ПДН позвонят. Так что последние строки, те самые, про пожар, Ганджа уже шепчет, совсем невесомо касается струн и смотрит на десятиклассника. А может, мурашки пробегают от словно из ниоткуда подувшего Зефира?       — А стаканчики ты принёс?..       — Хочешь, я могу тебя прямо из коробки поить? Буржуй.       Парень рассмеялся, прикрываясь ладонью, распустил длинные волосы, но согласился пить из тетрапака всё-таки без помощи.

***

      У каждой полночи всегда своя эстетика. Каждому хоть раз в детстве рассказывали страшилки о ком-то ужасающем, кто приходит именно в двенадцать, другие же считают, что в это время приходит настоящее чудо. Ведь это момент, когда лишь навигационные сумерки покрывают города, очерчивают ультрамариновый небосвод кромкой малинового цвета. В центральных районах горят фонари тёплым сиянием, в некоторых окнах зажжён свет, из-за штор рассеивающийся мягким жёлтым.       И именно этот момент казался самым волшебным от редко проезжающих машин, бликующих фарами в окна с этой дурацкой зеркальной поверхностью, или от трели сверчков в кустах у дома, от поводка одной собачницы с разноцветными лампочками. А может, от недавно до капельки опустошённой коробки винища.       — Будешь?       Саша протянул Гандже свою пачку ментоловых тонких, давая таким же тонким пальцам захватить палочку, прикуривая от старой зажигалки. Два огонька тлеющих сиг на крыше и короткая гирлянда, снятая с карниза в комнате, мерцают, заменяя звёзды на небе. Сигареты тянутся тяжело, как и любые тонкие, как тяжело не перейти черту дозволенного сейчас; время тянется медленно за разговорами о детстве, творчестве, семье; дым бьёт по горлу.       — Ментоловая кнопка — это, конечно, пиздец, Саш. Пить хочется.       Бузе быстро отвинтил красную пластиковую крышечку и протянул пакет малинового вина другу.       Жар ударяет в голову и тело, всё живое на планете останавливается, и перед глазами только Дима, опустившийся губами к горлышку вместо того, чтобы взять коробку. Говорил, не будет, а сейчас — пьёт с чужих рук, смотрит в его глаза, улыбается как-то блядски красиво. Бордовая жидкость стекает по подбородку и шее яркими каплями, гонимые потоками воздуха пшеничные волосы липнут, и кажется, распущенны здесь не только они.       И Саше хочется сказать что-то про маленькие красные пятна на футболке, за которые тот наверняка получит пиздариков от мамы, про прекрасные золотые пряди, которые точно потом спутаются, спросить, всегда ли парня так вставляет от обычного дешёвого вина из супермаркета. Но ни слова выдавить не получается, да и желания пробовать особо и нет. Смотреть, без слов, тихо, как на выставке в музее. Перед самым охуенным экспонатом.       Только про себя думается, что обязательно надо будет повторить. Он готов смотреть на это вечно, главное — не сделать из Димы пьяницу.       — А конфет тебе случайно не хочется? У меня чупики есть в рюкзаке, могу и их подержать, пока будешь сосать. — они хохочут, не вкладывая особого смысла ни в слова Безе, ни в то, что произошло минуту назад. Будто бы всё так и должно быть.       Ганджа улыбается, вытирая губы тыльной стороной ладони, усаживается обратно на кресло, достаёт свою пачку вишнёвых сиг вместо противных Сашиных с ментоловой кнопкой.       — Дурак ты.

***

      Кресла сдвинуты вместе. Когда Дима сказал, что хочет спать, Саша пошутил о режиме, «недетском» времени и наказании без мультиков. Но видели бы все «крутые пацаны» со вписок, из скейтпарка, как тот накрывает пушистым пледом объёбанного друга — не столько винищем за три копейки из ближайшего продуктового, сколько радостью и так нечасто просыпающимся духом куражной вседозволенности. Бурчит под нос что-то о неопытности, быстром метаболизме и маминых запретах, но таки разрешает устроиться на собственном плече.       Вот-вот уже утро, и сумерки отдадут властвование тёплому рассвету. А Димка смешно рот открывает и губы сводит во сне, как котёнок, и его волосы падают на чужие руки. Саша фотографирует эту картину на камеру своего разбитого айфона на память, а нутро заполняет радостное тепло. Ночи недолгие. Скоро рассвет.