До скорой встречи

«Истинная любовь не может говорить, потому что истинное чувство выражается скорее делом, чем словами», — Уильям Шекспир.

      Видимо, наступает определённый период, когда тебя начинает тянуть на романтику и на классиков в этом деле.       — Кошмар, — тянет Разумовский, корчась третий час над сочинением. — Я могу написать, но это выглядит так… Механически. Она ко мне придерётся. Однозначно. Скажет, что не хватает чувств.       — Нахрен чувства, — зевает Толик. — Это кошмар. «Ромео и Джульетта». Блевать тянет. Он что, разве другие книжки не писал? Разве на этом заканчивается Шекспир?       — Писал, — подаёт голос молчавший до этого Олег, — но просто мы следуем программе.       — Вот как можно писать, если ты даже не понимаешь, что чувствовал этот Хренео, — Макс с раздражением чиркает что-то на листке. — Им по тринадцать с Джульеттой, а уже секс был.       — На законных основаниях, они же обвенчались.       — Ой, Разум, — отмахивается от него Толик, — ты слово хоть такое знаешь? И это я сейчас не про венчание. Всё с компьютером, сколько я тебя помню.       — Представляешь, знаю.       — И кто же «счастливица»?       Олег замечает, как Аля входит в библиотеку. Нужно что-то предпринять, чтобы выручить Серёжу, поэтому он встаёт и направляется к ней, стоящей перед стеллажом и выбирающей, что взять почитать.       — Привет.       — Привет, — она поворачивается к нему с полуулыбкой.       — Выбрала, что читать?       — Сонеты. Нравятся они мне в последнее время, — кивает Кораблёва, вытаскивая с полки маленькую книжечку. — Шекспир известен не только «Ромео и Джульеттой». «Гамлет», «Буря» — я бы лучше вот это проходила.       — Заезженно, — соглашается с ней Олег. — Аля, у меня к тебе просьба.       — Какая?       — Помоги, пожалуйста, Серёже с сочинением. Она же его сожрёт, если он не напишет сочинение так, как нужно. Нужны чувства, а он пишет… Ну как программу.       — Почему сам Серёжа ко мне с этим не подошёл?       — Он — гордый. Будет до последнего тянуть, но не подойдёт.       Аля оборачивается, глядя на сидящего за столом Разумовского. Комкает листок, но не сдаётся; берёт новый и заново начинает писать.       — Я помогу, — говорит она, переводя взгляд на Олега, — только ты мне будешь должен.       — В пределах разумного, — оговаривает сразу Волков. Аля прищуривается и неожиданно усмехается. — Что?       — Я просто так его напишу, Олег, расслабься. Постараюсь управиться поскорее, ему же ещё его переписать нужно будет.       — Спасибо, Аля.       — Пока не за что, — кивнув напоследок, Аля покидает библиотеку так, как и появилась в ней: бесшумно.

***

      Пока Кораблёва пишет сочинение, Олег думает, что можно было бы сделать, чтобы её отблагодарить.       Она влюблена в сонеты, и, закрадывается в голову Олега идея, можно было бы выучить несколько. Всего четырнадцать строчек, он справится.       Олег терпеть не может всю эту чепуху о любви; в какой-то мере он разделяет точку зрения Макса: как можно говорить о том, чего сам не испытывал? Никак. Зато можно повторять, что говорят другие.       Открывает книжку с сонетами. Внимание привлекает четырнадцатый, потому что ему интересна вся эта звёздная тематика.

Я не по звездам о судьбе гадаю, И астрономия не скажет мне, Какие звезды в небе к урожаю, К чуме, пожару, голоду, войне. Не знаю я, ненастье иль погоду Сулит зимой и летом календарь, И не могу судить по небосводу, Какой счастливей будет государь. Но вижу я в твоих глазах предвестье, По неизменным звездам узнаю, Что правда с красотой пребудут вместе, Когда продлишь в потомках жизнь свою. А если нет — под гробовой плитою Исчезнет правда вместе с красотою.

      — Что делаешь? — спрашивает Толик, расстилая постель.       — Сонет учу.       Толик всерьёз его не воспринимает. Приподнимает брови, смотрит на него, как на идиота, что-то бурчит себе под нос.       — Сразу бы сказал, что со мной разговаривать не хочешь.       Олег возвращается к сборнику и выбирает ещё один сонет, который почему-то ему кажется в стиле Али.

Сравню ли с летним днем твои черты? Но ты милей, умеренней и краше. Ломает буря майские цветы, И так недолговечно лето наше! То нам слепит глаза небесный глаз, То светлый лик скрывает непогода. Ласкает, нежит и терзает нас Своей случайной прихотью природа. А у тебя не убывает день, Не увядает солнечное лето. И смертная тебя не скроет тень — Ты будешь вечно жить в строках поэта. Среди живых ты будешь до тех пор, Доколе дышит грудь и видит взор.

      Аля вылавливает его через несколько часов, протягивает листки.       — Готово. Немного разошлась, но пусть это будет полётом творческой мысли.       — Спасибо, Аля.       Она вновь улыбается.       — На четвёрку точно написано. Оценки ему не подпортит. Что ж, я пошла…       Волков обхватывает тонкое запястье пальцами. Аля приподнимает брови.       — У меня для тебя кое-что есть.       — Олег?..       Она не ожидает от него такого — это он читает по её расширившимся карим глазам. Но ей, чёрт возьми, приятно. Олег рассказывает один сонет, а затем и другой, глядя Але в глаза.       Чувствует, как ускоряется пульс под его пальцами, и думает, что это того стоило. С Разумовским, который наверняка начнёт упрямиться и откажется присваивать себе чужую работу, Волков разберётся, а пока…       А пока его мысли занимает девушка в платке напротив.       Аля — колоски, большие карие глаза и желание читать везде и всегда; искреннее негодование, когда Толик не понимает, что Шекспир на «Ромео и Джульетте» не заканчивается; улыбка, когда Олег ради неё учит несколько сонетов, хотя он их терпеть не может.