Легенда о континенте Озерон

Наши лица всегда похожи на морды кроликов — миловидны и безвредны для глупцов.

Но под их личиной всегда скрываются волчьи клыки, готовые разрушить твои грёзы.

© Чёрн

━──────≪✷≫──────━

Аннотация

Огонёк всегда считал себя частью племени, веря в свою чистую, непорочную кровь. Его мечты и желания были заоблачными и невинны, его видения мира был нежен, как и его сердце. Но от жестокой, несправедливой судьбы ему придётся смириться с его уставами, переживая каждый раз ещё больше потрясений, кровавых битв и неприятных знаний. Кому он может доверять от всего этого: чёрному, как тайна глашатаю или внутренним желаниям, заимевшее ужасное обличие?

Как бы то ни было, теперь ему придется выбирать среди крайнего, пытаясь сбежать от осязаемых снов и лживых побуждений.

━──────≪✷≫──────━

Легенда о бессмертном воителе Рейне, и о первом титане владыки Озерона

      Истории, обычно, всегда заканчивались, но, как и должно, появлялись в ином обличии. Одна заканчивается, другая только-только проявляться на страницах книги, которую пишет мать-судьба, кажется, что их никто не запомнит на века, но это не так. Озерон — первый владыка континента, знал об этом законе жизни, но боялся смерти, отчего чем дольше он жил, тем больше хотел бессмертия и тем сильнее терял рассудок. Но мечты были мечтами, и видел сейчас он только то, как из вспоротого брюха, окрасивший своей кровью тёмно-серые клочки шерсти, проглядывало лезвие широкого двуручного меча, находящиеся в лапах близкого по крови. Какого это — быть убитым бонтеем, за которого ты был готов всё отдать? Отдать полностью себя за них, и быть преданным одним из них? Тот, чья шкура серая, подобно пеплу после кострища. Тот, в чьих золотых очах блистали языки огня, желание смерти и торжество. Торжество, каким обычно присуще глупым мечтателям, думающие что им всё дозволено.       Озерон хотел презрительно хмыкнуть, но боль позволила только скорчить гримасу. Умирал он не так, как желал в мыслях — среди мёртвой земли и иссохшей растительности, где с густых туч падали не то сгоревшие снежинки, не то пепел — трудно не согласиться в красоте, но лучше бы была иная причина возникновения, чем в его кончине. Снежинки падали на шкуру меченосца между с корнями выдранными клоками шерсти и пятен крови, тонкими ручейками стекающие до задних лап, где на правой отсутствовала половина пальцев. Было такое молчание, гнетущее, словно земля умирала вместе с ним, придаваясь последнему вздоху. Озерон чувствовал тошноту, раскаяние, какое чувствуют себя виновные в грешных деяниях. Но разве он в чём-то согрешил?       Он не хотел умирать так, не хотел окончить историю на печальной ноте и быть затменным величием кровного предателя, чей силуэт среди золы коробил глаза не хуже острых игл. Если его руки дрожали в конвульсиях, он мог бы нанести оглушающий удар хвостом с тризубным наконечником, но не мог — конечность была безжалостно оторвана и лежала поодаль от них, редевшая от потери крови. Сколько крови потерял? Как всё до этого дошло? Безысходность рябила перед глазами, наполняясь злостью перед смертным. Смертным, зашедшим далеко за рамки своих возможностей и силы.       Меч внутри него был холодным, пусть и обмазанный весь тёплой жидкостью, острая боль била по мозгам, что, возможно, уже совсем скоро перестанет здраво мыслить и просто отключится если не от болевого шока, так от потери крови точно. Бонтей держал его за плечо, не давай упасть, не мигая всматриваясь в чужое «лицо» и через короткое мгновение с силой сжав загривок, поднёс ближе к себе, почти дыша его редкими вздохами. Упивался ли он этим? Оскал пожелтевших зубов был натянут через силу, но он был искренним, ему нравилось это, он хотел больше.       — Что? Не привык умирать? — глухо заговорил серый зверь, продолжая держать рукоять меча. — Или всевластие в глаза попало? Очнись, ты уже не прежний Я. Ты безмозглое, голодное животное, что не перестаёт просить большего, — он смотрел в самые игольчатые зрачки, но на дракона это не возвело никакого эффекта.       — Смотря кого ты называешь животным, — пронзительно, оканчивающийся сиплым хрипом ответил Озерон, поднимая везде усеянную крючковатыми рогами голову. — Я должен оставить их всех только из-за одного тебя? Недовольного жизнью смертного, что заботиться только о себе, убивая спасителя? Я буду жить столько, сколько потребуется! — гортанный рёв прошёлся по полю битвы, падая раскатом грома, на что меченосец скривился, щёлкая зубами.       Тут же, недовольство сменилось на широкую, зубастую улыбку.       — Говорят, что смерть для бога — худший позор? — поднимая бровь спросил бонтей, не дождавшись ответа продолжив. — Как мне повезло, держа твою грязную душонку, я утолю своё любопытство, — с рывком заталкивая меч глубже, послышался протяжный хруст, а из-за спины выглянул алый кончик лезвия. Сухожилия разрывались вместе с плотью, шерсть спадала, но Озерон не издал и писка, когда меч наконец-то покинул его тело, оставляя проколотую дыру в районе живота. — Тебе нравиться это? Выглядеть таким слабым? Я позабочусь, чтобы ты больше не был ни живым, ни мертвым.       Озерон продолжал молчать, не видя смысла говорить с тем, кто видит в тебе отдушину. Смотря на вспоротый живот с выпавшими и пульсирующими от работы кишками, вытекающими наружу жидкостями и соками, дракон меланхолично поднял голову к небу, принимая это как должное. Совсем недавно здесь была резкая, молниеносная схватка, брызги крови и выпады меча, а теперь медленное, тягучее ожидание. Можно было назвать её великой? Озерон затруднялся в ответе.       Звон был долгим, пока не послышался треск. Настолько сильный, что Рейну показалось, как у него закровоточили уши, а сердце смиренно замедлилось. Сфокусировавшись, замечая, как с дракона отвалился сам по себе рука, меченосца сразило озарение. Он разваливался на части, словно хрупкое стекло, становясь всё прозрачнее и прозрачнее, оскал острых зубов озаряло чёрную морду, взывая ужас. Издав клич, Рейн замахнулся со всей силой мечом, что воздух засвистел от острия, но задел лишь чернеющие клубни тумана, но не блеклую тень. Взмахивая хвостом, сдувая золу и пыль, Рейн хотел в очередной раз сделать яростный удар, как белая вспышка завлекла в себя всё поле битвы, ослепляя. Мимолетное виденье пропало также быстро, как и появилось, оставляя после себя бело-синие искры и мглу, что скоро выветрилась прочь. Потирая слезящиеся глаза и хаотично завертев головой, Рейн, задыхаясь, поднял голову к небу, замечая летящие к тёмному горизонту кометы, сразу пропадая. Но самого Озерона не было, след его остыл и остался воитель один. Разобранный хвост мелко задрожал, некогда светлая шерсть вздыбилась до состояния иголок, а ноги теряли хватку, слабея. Он не умер, он знал, но не желал принимать.              Озерон сгинул, но лишь частично, назло каждому обидчику и Рейну, смеясь эхом по ветру всего континента над их неудачей. Сердце его раздробилось на осколки, желание и амбиции ещё живы и раскиданы на весь континент, словно семена сорняка. Куда упадёт это зерно, там и зарастёт оно — вырастут с размера гор, где нет чужих глаз и ушей, пытаясь исполнить последнюю волю прошлого отца и создателя. 12 осколков проросли под землёй от стихии и ставшие его детьми, несут теперь праведную веру и цель, и до поры времени их жития, Озерон будет властвовать вечно.       Первый осколок улетел не дальше своих братьев и сестёр, избрав себе логовом дремлющий вулкан в окраине желтых степей. Впившись паразитом в его жерле, поедая стекающую магму, сорняк рос всё больше и больше, обретя бьющиеся сердце, желудок и лёгкие. Чешую наточил он из тектонических плит, а кости, зубы и клыки — каменной породы, мышцы его наполнились мощью божьим. Так тело росло — росла и потребность, огнедышащая гора стала совсем тесной и непригодной, она больше не могла прокормить титана. Живя в ней, словно птенец в яйце, разинул он пасть, загрохотав: На спине росли горные вершины, скалы в обличии клыков и крылья, что горящими концами небо протыкали, а его кровь — жидкое золото, вены — рыжая пламень, изнутри грели изголодавшую плоть. Из расколотых щелей клубни гари распускались, смрадом наполняя, и чёрнотой душившая всякого отважного, где пары солнце-глаз янтарем светили, никого не упуская.       Проснувшись окрепшим, загремела земля, разделилась на части гора и вспорхнув, огнедышащий гигант прорезал крыльями тучи, предшествуя свой приход рёвом. С неба разразился камнепад, а раскрыв пасть пошире, лишь пламя полыхало над горем людским — так он бедствием сокрушался на земли, красный пепел сбрасывая, что ни почва, ни деревья спастись от гнёта не могли. И дали ему имя Деворфлейм, и Рейн наточил свой глаз и меч на него, а меж ушей слышались слова «Ты слаб сейчас, что же ты сопоставишь ему?», но громко прорычав, ответ его был таков:       — Огненная тварь сгинет как и его папаша, а его оплатой станет сердце и кости. Люди, так и быть, будут жить в об обок с нам до той поры времени, когда они не навлекут на себя мой гнев, я обещаю их защищать и бонтеи, что находятся под моим покровительством, будут относиться к ним с уважением и терпимостью. Нам придётся расплатиться смертями, но результат оправдает их, — глаза под цвет золота сердито заблестели, в словах была искренность и тщеславие.       Люди и бонтеи приняли закон, склонив головы, и пообещали ему дать то, чего хочет меченосец. Такая незначительная награда — сердце с костями и душой, но Рейн как никто больше хотел этим: его знаний было больше, чтобы знать, что в таких вещах есть несказанная сила. Закон Рейн сделал неспроста — на кону стоит жизнь континента и объединив общие усилия, им все дозволено превзойти. И смерть и пламя.       И вот, в один из многочисленных ночей, когда луна со звёздами сверкали ярче обычного, Деворфлей вернулся домой. Когда полчища стали тлеющими углями, леса черней грозовых туч, а бегущие воды — длинными иссохшими дырами в былой живой почве. Поступью идя у беспокойного вулкана, где шум шагов скрывался в траве мягкой, а ветер запах прятал в самом далеке, Рейн вынул меч из ножны, молчаливо ожидая перемен. Ночь шла своим чередом, белизной светясь в небе, а ветра колыша густую серую шерсть, беспечную мелодию распевали среди тишины и треска чёрной горы. И вот — вулкан проснулся, почти заговорил внеземным голосом, грохотом и землетрясением раскалывая себя на крупные части, оглушительным взрывом на многие земли, кидая градом вылетевшие огненно-чёрные ошмётки. Бурлящая магма полилась тягучей рекой, неумолимо сжигая всё на своём пути, что через мгновение стал не настолько опасным, как явившиеся из жерла нечто. Взбираясь, с каждым движением приводя к раскатистому грохоту, Деворфлейм, словно огромной каменной бабочкой раскрыл во весь вид две пары крыльев, что от высокой температуры раскалились до яркого рыжего цвета, так и продолжая сыпаться гранитом. Вытащим передние лапы и цепляясь концами когтей об стенки дымно-чёрного кратера, гигант наполовину вытащил туловище, величественно выпятив грудь со сверкающими камнями, что вспышками светились подобно биению сердца. Обилия непроницаемого дыма разрослось ещё больше, укрывая в себе половину тела Девора, чёрным силуэтом нависая над всей землёй, наконец удосужившись взглянуть на бонтея. Медленно, тягуче долго поворачивая рогатую голову, рыжие очи вспыхнули яростью, отчего каменистая челюсть задрожала в полуоткрытом виде, показывая бордовые зубы-сталактиты. И с яростью пришёл рёв. Могучий оклик тысячи драконов на весь континент, и длинная шипастая шея скинула голову к чёрному небу, раскрывая клыкастую пасть нараспашку, и выблевывая из самой глотки огромные клубни красно-кровавого дыма, быстротой птицы цепляясь за бегущие облака, делая их тяжелей и темней на вид. Заполонив всё небо, как гнилая чума, поглощая каждую звезду и молчаливую луну, ночь пропала навсегда, сменившись на алый и пульсирующий сгусток мглы. И когда последняя путеводная звезда пропала во мгле, Деворфлейм приподнялся, вложив все силы на лапы, так и продолжая выплевывать зловонное дыхание, до щёлкающего хруста двигая каждым крылом.       Без страха приняв такого врага, Рейн жестом руки дал знак ждать остальным, что в бессчетном ожидании прятались среди дальних лесов, чернеющие от беспросветного красного тумана. С грохотом и градом, покуда расколотой землёй пробирался пожар и дым, меченосец рывком волевой птицы, вбежал в самое сердце бушующего бедствия. И по приближению, явилась ответная встреча — с очередным землетрясением, что даже воздух стал дрожать и теплеть с мгновения в минуту, крылья титана раскрылись во всю ширину, а громоздкая туша медленно, но верно возвысилась к небесам, огромной тенью падая на прилегающие земли, взывая каждого смертного в ужас перед его ликом. Но серошкурый остался при себе, движимым лишь узурпаторством, и меч держа непреклонно, вновь ринулся в бой. Взлетев выше, расправляя крылья в самые дали, где небо от красноты почернело полностью, скрывая отблески лунного света, титан испустил огромные потоки неистового огня, что мигом обволокли всю землю над собой. Земля, трава и почва сгорели в тот час, дымом и залой серея и чернее на глазах, но сожаления в глазах титана нет — их и не было никогда, когда лишь раз открыл взор воочию в смертном мире, когда шумели только горы. Рейн, видя летящий сплошняком столб огня, ловко развернулся в другую сторону, хитростью и лживым следом скача там, где ещё не росли угли. Искры летели везде и вокруг, ласково лизнув в самую спину меченосца, где остался горелый след и запах обгоревшего мяса. Шерсть петлями горела — золотые глаза исказились в боли, а тело ввело в сильные судороги, отчего его движения делались рваными, искаженные, растерявшие полностью ту прошлую грациозность и уверенность на поле битвы. Пахло гарью — боль извилистым тёрном резал плечи и макушку, а в лёгкие попадал только захламленный дымом воздух. Всё было в огне, ничто не было живым и дышащим, деревья исчезли и Рейн лишь остался.       С пропажей бушующего потока пламени, где чёрным следом осталась обугленная земля, Рейн смахнул рукой по неспокойному ветру, призывая к молниеносному действию со стороны своих подопечных. Взревели катапульты, градом из камней плюясь в небо красное, где титан не дремлет, где титан не спит. Летели они отовсюду, вдребезги вколачиваясь об широкие крылья, крепкие плечи и голову, каменной пылью оседая на рыжих венах и трещинах в чешуе, но сам Деворфлейм не шелохнулся — рычанием послужил его ответ, а крылья медленно закрыли его целиком, уберегая его морду от ядер. Спустившись так, что земля только задёргалась, Девор, не смотря на продолжительные атаки с неба, быстро и неумолимо задвигался по земле. Отталкиваясь передними конечностями в рывке, его бездонная пасть приоткрылась тысячами клыками, желая заглотить настырную добычу. Что к его несчастью — Рейн был похож на давно ушедший кошмар, что так часто моячил в неясном прошлом.       Не успевая захлопнуть капканом челюсти, как Рейн отпрыгнул от земли, летя на голову дракона и одним точным колющим ударом пронзил насквозь глаз, начиная быстро выковыривать чёрный зрачок. Чудовище заверещало от нахлынувшей ярости, и сощуривая покрасневший от обилия крови глаз, задёргал головой во все стороны, одним сильным движением крыльев поднимаясь выше и выше. Рейн держался крепко, и пусть даже титан трясся как бушующий вулкан, он продолжал держать клинок в податливой плоти, чей оттенок рыжего стал отливаться красным отливом. Но не одними движениями, титан подавал меченосцу непосильную боль: было очень жарко, оставшиеся шерстинки продолжали вонять дымом и чернеть, а алый туман так и сновался повсюду, целыми слоями снимая кожу до мяса. Деворфлейм пусть и летел не быстрее птиц, он был резок в движениях, ветер был подвластен под его крыльями, а длинная шея безжалостно стряхивала со своей морды назойливого врага, попутно изрыгивая клубни зловонного дыхания. Сквозь боль и жар, Рейн с рёвом интенсивней колол глаза, с неистовой злостью засовывая поглубже в глазницы, терпя на своём лицо потоки бегущей жижи золотого цвета. Сверкающие звёздной пылью, призванные из воздуха мечи в рассыпную разлетелись по всей морде, затыкая остальные глаза, а кто-то отлетел подальше, затыкаясь на плечах и спине. Титан больше не сопротивлялся, а смотрел через красную пелену и боль, как-то бессвязно делая круги вокруг. Воспользовавшись временной слабостью, Рейн вынул с трудом меч и упираясь от выступающей каменной породы на морде монстра, осторожно залез на закрученные рога, морщась от хлестких ударов ветра. Взявшись за рога крепко, как ему позволяло оружие и хвост, бонтей с силой потянул в нужную сторону, заставив ослепленного титана повернуться обратно к искрящемуся вулкану, продолжавший испускать густые волны магмы.Не прошло и мгновения, как каменная туша столкнулась с пылающей горой, сметая половину на крупные куски, с громким грохотом впечатываясь об выжженную землю, оставляя след из своей выпавшей чешуи. Находясь в прострации и пытаясь вернуться в чувство, Деворфлейм не замечал, как красный донельзя Рейн спустился с его головы и присел у растянутой шеи, подсовывая клинок под открытую от падения рану. Когда его разум стал проясняться, а мозг более послушным, титан уперся своими лапами об землю и начал трястись подобно очередному землетрясению, сбрасывая с себя алого воителя. Мягко упав на свои ноги, он в попытках оклематься от такого подлого приёма, заметил летящую в его сторону лапу. Она горело огнём, паром и миражным жаром, а увернуться должным образом не удалось, лишь спастись от участи был раздавленным. Лапа оставила след, чёрный, разломленный, и тут же лишился трёх пальцев, упавшие отрубленными кусками на земле. Хлынула золотая кровь, а с ним и переливчатая магма, что целым потопом лилась реками.       Успевая запрыгнуть на израненную конечность, покуда был полностью в выросших трещинах, Рейн начал перескакивать с одной неровности на другую, чувствуя всем нутром дрожь и жар. Зловонного газа здесь было много: он вылетал из всех щелей, окутывал шиповидные отростки, что выглядели как склеенные острые камни, падал тяжелым облаком на плечи, сжирая кислотой. Титан собирался взлететь сновь, но яростные атаки с неба не давали сделать и размах, так и продолжая падать на искореженную спину и крылья. Укрывшись крыльями как за широким щитом, начал он снова плеваться шквалом огня, опоясывая леса длинными языками пожара, сжигая и плавя. Добравшись до плеча, сплошь усеянной закрученными шипами, Рейн ловко запрыгнул на самый кончик, держа равновесие благодаря своему хвосту. Эфирные мечи снова бесновались, застревали и отламывали кусочки, отчего Деворфлейм рассержено обернулся, с рёвом пытаясь вновь сожрать своего неслабого врага, но… (Половина страницы была небрежно вырвана, а в некоторых местах виднелись чёрные следы от огня. Вардли шумно выдохнул ноздрями, показывая своё недовольство)       Остудились остатки быстро: с полной остановкой сердца титана, кровь и другая тёплая жидкость больше не бегала по венам, что и делали обычно Деворфлейма очень горячим наощупь. Полностью став грудой угля, Рейн, чтобы наверняка, расчленил каждую конечность, крылья с когтями и зубами, дабы потом использовать эти трофеи в свои нужды. А нетлеющую душу, как и обещалось, отдали ему на попечительство, не пытаясь как-то расспрашивать о его дальнейших действиях. А сам Рейн, видя истинный потенциал этой души в правильных руках, создал могучее копье, сделанное из частей тела Девора, его костей и глаз. Оружие было послушным, полезен в дальних боях и всегда возвращался к своему хозяину, летал неумолимо и без всякого зазрение совести испепелял любого неугодного, оставляя только сгоревшее мясо и обугленные косточки. «Он приручил сам огонь!» — твердили юнцы, восхваляясь его славой, отвагой и силой. «Ему подвластны все мечи!» — тихо молвили девицы, пугаясь его звериной сущности. Но все знали одно — Пожиратель Пламени погиб, а с ним и вечный террор. А вулкан, когда-то бывшее пристанище Девора, затух и уснул блаженным сном, больше не сияя и не плюясь лавой по сторонам. Но не долго такое место было одиноким — из дальних гор прилетели оставшиеся после Бургийской бойни драконы, наконец найдя свой родной дом, решили назвать это место в Маргон. А что дальше было там — неизвестно, ибо драконы молчали.       Тайны и секреты Деворфлейма всё ещё живы, но они надёжно запрятаны в глубинах Маргона, чтобы можно было найти. Закрытые стальными цепями и кандалами, историю о титане знают только обделённые судьбой те, кто никогда не впадут в искушение. Искушение, что подаёт цельные остатки титана, горящие вечным пламенем, способный заглотить весь мир.       Обещание, данное от Рейна в ночь суда, было исполнено — Первенец пал от его твёрдых рук и острого меча. Шкура его серая слезла полностью с тела, раскрасневшись от всепожирающего огня, и стал он совсем иным, переродившись в новое несущие живым. Кровь и плоть, кости и сталь — всё это стало ему телом, и престол, и легенды, и долголетие в жизни. И будет он идти дальше, в цикличном колосе проказницы-судьбы, но в самом конце очиститься душа от лишних грехов. И пусть будут пророчить о другом, кто явиться за его смертью, Рейн злорадно ухмыльнется, разорвёт на части любого глупца. Сердце будет биться вечно, пока живёт наследие Озерона в затворках континента, покуда не исчезнет в гнусную пыль. У каждого правителя должен быть прислуга: пусть мечи, клинки, топоры и булавы будут ему верны, пусть смертельным градом будут убивать неверных, разрывая скалы, надежды и мечты. Да пусть присягнуть все перед новым правителем континента, восхвалят его упорство, честь и жестокость, да будет править вечно, наш новый правитель. Тьма исчезла, поприветствуем вечную кровь, истинную боль, и Рейна — Зверь, что пожирает нежить!

Глава I

      В палатке, сделанной из завязанных веток и сучков, было совсем тихо и темно, где из щелочёк ветвистого пололка проскальзывала целая россыпь солнечных точек, падая на подстилки с уложенными листьями и мхом. В одной из таких спал маленький, скрученный в странную позу рыжее существо, чья шкура переливалась рыжим, а кое-где бежевым оттенком, что больше всего выделялся на лице, прижатых руках и ногах. Бока медленно поднимались и опускались, а хвост, зажатый меж рук, подрагивал кончиком всякий раз, стоило лишь присниться сновидению. А вот крылья, что лежали под странным и неудобным углом, застилали собой в перистый покров худое тело, грея так, чтобы не один лишний шум не тревожил его крепкий сон.       Но сон был недолгим — неожиданно явилось тёмно-сиреневая бестия, полностью разукрашенная чёрными полосами, что оканчивались острыми кончиками где-то на спине и прижатых к спине крыльев. Чуть не свалившись с ног впопыхах, выразительные ореховые глаза с утонченными зрачками рыскали что-то очень важное, блестя недобрым намереньем, стоило только приметить спящего ровесника. Встав на четвереньки, предварительно втягивая свои чёрные коготочки, дабы они лишний раз на зло не шумели, полосатый осторожно заскользил по чужим постилкам, бесшумно подкрадываясь. Дойдя, пыхтя от нетерпения, во всю палатку раздался писклявый, но воинственный клич, который заставил рыжего вздыбиться, закричать и хаотично задвигаться в попытках спасти свою жизнь, ещё больше визжа под смеющимся другом. Пытаясь безуспешно выбраться, Огонёк обессилено упал лицом в листву, выплёвывая половину из своего рта, рыча. Сиреневый, видя, слегка снизил на него вес, давая поднять тому голову, что, к слову, была вся в ветках, листьях и сухом мхе. А ещё она была злой.       — Просыпайся давай, ночной филин! Давай-давай! — продолжая звонко смеяться, пусть уже и тише, сидящий крылотёнок получил вялый толчок в бок. — Эй! Добыча не должна драться, когда её уже поймали!       — Добыча? — переспросил Огонёк, резво дергая белыми вибриссами, стряхивая с макушки жухлые листья. — Ты совсем только крыльями думаешь? А если бы я от страха умер? Ты не подумал?       — Не валяй дурака, и вообще, не очень то хорошо дрыхать весь день. Солнце уже давно в небе, а ты ещё спишь, а это непростительно для будущего воителя. В такой то важный день!       — В самом деле? — снова прояснилось удивление, засевшее на лице немым вопросом. — Погоди, солнце уже на середине неба?       — Да-а, — протянул друг, растопыривая уши по сторонам. — Ну ты и любитель поспать однако, но ничего, не виню тебя за это. Давай приберёмся тут, а то старшие не будут сильно этим довольны.       В каком-то степени Огонёк согласился его словам, но послевкусие от такого приятного пробуждения дало о себе знать, вызывая только внутреннее негодование и обиду. Хотя как долго он будет злиться на того, у кого это в порядке вещей? Вот именно, не долго, значит нужно подавить ненужные эмоции и приступить к работе. А поработать нужно хорошо.              После трудоёмкой уборки не только собственных, но и случайно попавших под атаку подстилок, Огонёк осмелился взглянуть на сияющего от чего-то друга. Сложно было понять — может гордость, может нетерпение, рыжему никогда не удавалось внятно распознать какие сейчас домысли вертелись у него в голове, но яркая и широкая улыбка на его лице уже успела доконать. Если бы вообще крылатосы могли сиять от хорошего настроения, то сейчас он бы ослеп окончательно. Наконец убирая последний остроконечный лист, так надежно укрытый в правом крыле, Огонёк в немом вопросе наклонил голову, отчего пышные клочки шерсти миловидно свисли с белых скул.       — Спасибо за помощь, но извини за вопрос, — небольшая тишина. — Про какой важный день идёт речь?       На долю секунды на него посмотрели, как на полоумного, явно задавший очевиднейший вопрос. С таким молчанием, Огонёк был готов согласится с этим.       — Ты чего? Нам же выдадут наставников! Как тебя угораздило это забыть? — поднимая голову, глаза цвета тёмной коры зыркнули сплошным удивлением, что так быстро сменился пониманием. — Хотя… Ладно-ладно, я не заставлял тебя заучивать это, извиняй, — его лохматый хвост задорно завилял, отбрасывая с себя колючки дикого шиповника и ежевики.       Прошёл миг, но и этого хватило, чтобы Огонёк вздрогнул всем телом, чувствуя покалывание в сердце. Может совесть? Да, может быть, ибо забыть про самую важную многолетнюю традицию, что разделяет твою жизнь до и после — сродни неуважение к себе и своему племени. Ладно не племени, но к себе уж точно. И ведь им ещё говорили это заранее, причём сам вожак уведомил.       Но конечно забывать о временных наставниках тоже не хорошо, пусть и получилось лишь несколько месяцев проучиться. Кустарник был приятным в общении крылатосом, бесконечно добрым и понимающим в душе, не напрягающий большим количеством тренировок. Наверное, пусть Огонёк и не показывал отличные результаты по охоте и борьбе, тёмно-зелёный наставник всегда подбадривал и восхищался его стремлением к учёбе, рассказывая разные байки и истории из жизни. Всё таки, ему больше хотелось, чтобы именно он стал ему постоянным учителем, но как получилось — Кустарник и сам хотел этого, но сложность в жизни бойца не давало ему больше проводить времени с учеником. А вот вспоминать о наставнике Колючке никто не любил, и даже удивительно, почему его вообще решили выбрать на роль учителя. Нужно сказать спасибо, что был он лишь временным, иначе бы намного чаще слышал нытье друга и всяческие неприятные пожелание в Тандероса. Да, так его и звали, Тандерос, что произошел от человеческого слова Гром и если немного подумать, то это имя точно мог напугать много кого.       — Почему ты уверен, что сейчас именно тот день? — между делом спросил рыжий, теребя от мыслей подстилку.       — Кустарник сказал, пошли скорей на поляну! Думаю никто из нас не хочет, чтобы о нас думали как о лентяях, — поднявшись на ноги, немного склонившись от низкого потолка, полосатый ушёл на выход, крылом подзывая за собой.              Не желая тянуть время и заставлять ждать, Огонёк последовал за ним, пытаясь отвыкнуть от знойного света снаружи. Но пусть глаза были обмыленные из-за раздражения — стоящие торчком уши прекрасно слышали кипящую жизнь и шум качающихся деревьев. И вот с приходом зрения, приходит и прояснение. Лагерь Крылатого племени был как всегда красив изнутри — защищенный от непрошенных гостей широкой стеной и кустами колючих растений, все живущие не знали не знали так такового страха, безмятежно выполняя свои дела. За самими стенами росли деревья — обыкновенные гиганты леса, укрывающие лагерь сверху от злобных глаз и клыков, так приятно шелестя отовсюду спелой листвой. Также были и внутри лагеря, только намного меньше и менее пушистые, скорее ещё невыросшие до взрослой особи. Никто не жаловался на это, а даже использовал их с пользой: на них лазали, учились правильно цепляться за ветки и пытались парадировать птиц, лежали под их прохладной тенью, придаваясь соблазняющему сну.       Окинув глазами переменчивое светло-голубое небо, бежево-полосатый пораскинув ушами, понял, что сейчас половина дня. И почти за всё это время, он крепко спал, что наверное только Колючка и мог разбудить его. А ведь обычно любящих подолгу спать не любят, а даже насмехаются над ними, благо Колючка не был таким. С домыслами послышался и оклик со стороны, явно принадлежащий полосатому:       — Не хочу ломать тишину, но тогда бы это сделал мой желудок, — заговорил друг у самого уха рыжего, вызвав пульсирующую боль в самом мозгу. — Но я хочу есть, причём зверски. Сам не хочешь?       — Нет, я только и делал что спал, — сощурившись от громкоголосости Колючки, Огонёк убрал в сторону уши, немного проковырявшись во внутренних стенках ушных раковин в попытках убрать тоненький свист. Получилось так себе — ветряное завывание не стихло, но стало меньше звучать. — Когда Кустарник успел тебя подловить?       — Ну-у, встреча была слишком глупой, тебе так интересно? — промолчав и получив уверенный кивок на продолжение, полосатый задорно фыркнул, но не стал перечить. — Спал я, потом разбудил своим храпом этот чёртов Ники, а ты так и продолжал спать убитым сном. Решил тогда уж погулять, так сказать «лапы и крылья размять». Вот и встретился с ним, знаю, ты ожидал большего.       — Мне и этого хватило, пошли?       — Пошли, иначе с голода умру.       — Не позволю, — одного прожигающего взгляда рыжих глаз хватило, чтобы доказать его намеренья, от которых нинак не отвертеться.       Колючка не решился продолжить разговор — вместо этого взяв того под руку, повёл по давно заученному маршруту, поворачивая голову к сонно лыбящемуся Огоньку, что уже не горел желанием говорить. Оглядев небо, рыжий словно забыл обо всём, рассматривая каждое кучерявое облако, в неких попытках скоротать время. И как назло рядом слышался тихий говор друга, явно как-то связанный с наставниками и другой не сильно интересной темой для рыжего.              Никто сейчас не сидел сложа руки — почти вся половина племени сейчас была либо на охоте, либо на утренней дозоре, а может даже пограничнике, что почти всегда был связан с прилегающими границами Руин. За свою малую жизнь здесь, тогда ещё несмышлённому Огоньку твердили, что все бродяги живущие в там были ужасными, жестокими тварями не знающие понятие законов и благородства, и уже тогда, он давал себе клятвенное общение не идти туда. Другие соплеменники, что между отрывами от обязанностей любили полетать, уже вовсю кружились совсем низко у поляны, небольшими взмахами крыльев продолжая парить по воздуху и будто плавая как рыбы в воде, беззвучно перелетали с одной точки на другую. От созерцания такой картины, Огонёк приостановился, очарованный пусть и таким обыденным для крылатых умением, но поистине волшебным в разных исполнениях. И среди очарования явилось и мечта, проскакивая перед глазами, подобно сновидению о будущем. Как он, уже взрослый и полный сил летит среди белоснежных облаков, неумолимо облетая каждый закуток их необъятного континента, крыльями соприкасаясь со свободой и прохладным ветром…       — Эй! Ты ещё спишь на ходу? — оклик полного удивления заставил грёзы исчезнуть, позволяя наконец рыжему прийти в чувство, смущенно прижимая уши к макушке.       — Я просто засмотрелся, извини… — догоняя полосатого, Огонёк растеряно закончил. — Пошли дальше, больше такого не будет, — откидывая взгляд подальше, ему ненароком удалось заметить нескольких крылатосов, своей важностью заимев почётное место в племени.       Недалеко от палатки неспешным шагом шёл целитель Небосвод, всем своим небольшим ростом показывая не то волнение, не то нетерпение до самых кончиков шерсти, резво двигая хвостом по сторонам. За ним же хвостом следовал и верный ученик Крестик, чей хмурый вид выдавал его такую же немалую тревожность. Издалека было сложно понять о чём именно они говорили, но возможно это как-то связанно с целительством и другими похожими вещами.              Крестик всегда отличался от своих сверстников во многом: по виду драконьего отпрыска, по несвойственному и точно недоброму характеру, что граничил с излишней злостью, и просто своим вечно хмурым видом. Он пугал — это был неоспоримый факт здесь, и Огоньку всегда становилось не по себе от мыслей, что он был будто чужим, лишним в их лагере, где единственный дом для него — Руины или свобода. Но и страхом, он вызывал и уважение: он был ответственным, умным не по годам, а его сложный характер не являлся сильной преградой для тех, кто не желали ему зла. Такими был Небосвод, странная крылатка Синева, глашатай с предводителем, и возможно он. Всё же рыжий не хотел скрывать — он не мог ненавидеть Крестика, просто не смог бы, а поэтому пытался отвыкнуть от неприятных сплетен за спиной.       На другой стороне, где выглядывала острая половина булыжника с засевшей грязью и пылью, сильно бросалось в глаза яркое пятно белого цвета, что скрючился у самой вершины. В позе лотоса, положив руку на утончённый подбородок, где шерсть мягко колыхалась от мелкого дуновенья ветра, белоснежный вожак усталым, но пристальным взглядом льдистых глаз следил за идиллией. Его лебединые крылья, с россыпью сине-голубых пятен и полосков, плавно двигались под мысленный такт, шелестя длинными перьями во весь вид, а приподнятое от гордости голова распушила шерстку у самой шеи, делая «капишон» лишь краше. Кайзона, а так его и звали, можно было смело назвать лисицей — такой же красивый и точно женственный на первый взгляд, худой и не сильно обделённый крепким телосложением, но точно укреплённый за свою нелегкую жизнь, а также выразительными растопыренными ушками.       Но как только метнув взгляд левее от полусонного в бездействии предводителя, где густой чёрной тучей сидел другой крылатос, Огонёк невольно поежился, чувствуя покалывание под кожей. Обычно любят говорить, что от истинного страха можно растерять все перья — может такое и случиться совсем скоро.       Чёрн, совсем ещё недавно посвященный глашатай, что не раз доказывал свою стойкость и верность племени, всё же пугал крылотёнка своим угрожающим видом и загадочной прошлой жизнью. Единственное что он знал о неких зачатках его былой жизни, то что он был раньше бродягой, а они никогда не были известны на добрый характер. Хотя сравнивать его к ними достаточно скверно — он был широкоплечим, достаточно упитанного вида и точно весил потяжелей этих поедателей гнили. Шкура была густой и короткой, почти гладко вылизанное у шеи с плечами, делая его вид опрятным и притягательным для многих крылаток, а такие имелись в племени. Также виднелись безупречные мускулы с натренированными от полета мышцами, что конечно не выдавали себя из-за обсидианового меха, который по цвету был не хуже бездны. Про крылья вообще молчу, это просто полотно крепкого, несгибаемого покрывала с кучей перьев и пуха, при этом хранящие в себе кучу разных боевых шрамов. Его уложенный среди выступов камня хвост с изящными перьями растущие из основания до самого кончика, лежал подобно огромному удаву в ожидании добычи. Вообщем, Чёрн был поистине красив и живым ужасом во плоти для врагов племени, и Огоньку мечталось стать таким, как он.              Няня рассказала, что Чёрн пришёл сюда ещё очень давно, когда его не было, а Кайзон был ещё молодым. Его нашёл патруль во главе с предводителем, ожидая их у самой границы с одним желанием — вступить в наше племя. Быть может из-за харизмы, убеждения или вежливости перед племенными, Кайзон радушно принял его, что, как знал Огонёк, обычно не терпел у себя выходцев с Руин и бродячую желчь. Как ожидалось, соплеменники с недоверием и пренебрежением относились к Чёрну, а то и открыто высказывали свои претензии к такому поступку Кайзона, считая, что от бродяги не будет никакого толка. Но пусть было много недовольств, Кайзон их не слушал, и кажется даже знал, что рано или поздно Чёрн покажет себя всему племени. Так и случилось — спав однажды прошлого глашатая Громохвоста из когтей оголодавшей банды бонтеев, он наконец заполучил доверие от других, переставая быть чёрным пятном так и для соплеменников, так и для себя.       Зная частицу о прошлом, страх чёрной копотью продолжал залегать на сердце Огонька, душа сомнениями. Потерев виски, подавляя бездумный ужас перед глашатаем, рыжий побрёл к куче, где за обе щёки Колючка поедал зайца.              — Вот когда буду воителем, наше племя не будет знать голода ещё многие месяца. Настолько я буду отличным охотником! — будто распевая о своих подвигах, заговорил Колючка, с небольшим щелчком об зубы поедая мясо. Ел он громко, мышцы рвались и трещали от каждого укуса, лишь больше подзадоривая Огонька прикоснуться к еде, дабы предаться удовольствию. Но вместе этого, он решил заговорить.       — Сначала поймай, потом уже гордись. Уверен, ты не сможешь поймать и воробья! — ответом послужил сердитый толчок тёмно-фиолетово крыла, чей обладатель никак не оценил сказанные слова. — Ладно-ладно, ты можешь хоть кого-то поймать. Наверное.                    Снова был толчок, на этот раз более успешный чем прошлый, ибо Огонёк больше не пытался дразнить малость недовольного друга. Схватив первое попавшиеся на глаза кусок мяса, чей вид больше походил на выщипанную тушку некой птицы, рыжик заострёнными зубами вгрызался в самые сухожилия, лакая выступающую кровь. Пища была жилистой, без всякого жирка, отчего слюни лишь быстрее потекли из рта.              — Не задавался вопросом, как будет проходить наше испытание? — осторожно спросил рыжик, смотря как Колючка набивал себе щёки.       — Мхдумаю хто на хм-что ешщё, — нечленораздельно отвечая, полосатый к громким хрустом стал медленно пережевывать мясо, исказив рот в оскале.       — Прожуй давай, а потом говори, — на такой упрёк, Колючка стал быстрее пережевывать и за несколько сильных глотков всё съел, светясь довольным лицом. Невольно представилась змея перед глазами: также неторопливо заглатывала целиком добычу, даже не чувствуя спазмы в самой глотке.       — Вот знаешь, я даже не думаю об этом. Просто походим, половим и пособираем что-то, а там и наставники новые, — по-житейски ответил он, взявшись за другую тушку.       За время общения юные оруженосцы не заметили подходящего к ним зелёную тень со сверкающими глазами полного азарта. Огонёк с Колючкой не почувствовали чужого присутствия, но когда до их плеч дотронулись чьи-то руки, они уже хотели обернуться, но громкий голос у самых ушей заставил их остолбенеть.       — А что мы двое тут делаем? А ну-ка, солнце высоко, не учитесь небось? — неоткуда взявшийся приподнятый голос Кустарника, своей громкостью напугал до побеления Огонька с Колючкой. Последний же чуть не зарылся полностью в мясной куче, хотя он мог так сделать, если бы не придавил своим весом друга.       — Кустарник! — под разрывной хохот рослого крылатоса, проорал Колючка, не сильно замечая мученическое выражение лица Огонька, что в отчаянных попытках пытался вылезти из-под его туши. Много кто из проходящих мимо бросал косые взгляды, кто-то тихие смешки, но такое не осталось незамеченным и для сидящего глашатая, что невидимо улыбнулся на эту сценку. Вожак с упрёком оглядел подтянутое тело светло-зелёного Кустарника, через миг возвращаясь к бдению.       — Ко-л-лючка… Слезь с меня… прошу… — почти хрипя от недостатка воздуха в придавленных лёгких, он с силой вытолкал полосатого, чуть-чуть возвращая себе на лицо живость красок. — Кхм… здравствуйте, Кустарник, ох-ох, вы нас так напугали! — и под конец закашлял, полуубитыми глазами оглядываясь вокруг.       — Ну вы даёте конечно, ладно, прощаю вас за минутную слабость. Должность воителя уже не за лесом, а вы так и продолжаете пугаться как в первый раз, — ухмылка его была не гадкой, добродушной, сплошь задорностью отплясывая в янтарных глазах. — А ещё, как я помню, у нас есть нюх.        — Извините, но тут как бы раскидано много вкусно-пахнущей еды, а я ещё был до безумия голодным! Я не виноват! — на эмоциях оправдывался Колючка, энергично размахивая крылья, словно вторыми руками.       — Простите пожалуйста, мы не хотели, — виновато опуская голову, Огонёк посмотрел своими «щенячьим глазками» на умиляющегося крылатоса. — Больше такого не будет.       — О-о, да ладно вам, научитесь ещё многому. А так знаете: у вас просто отменное чувство самосохранения, что мало кто по вам попадёт, уж поверьте наслово, — он сильнее улыбнулся, когда настроение крылотят заметно приподнялось. — Да и идти мне уже пора, удачи вам, и попробуйте ещё ненароком съесть половину наших запасов, — подмигнув напоследок и ловко взяв оторванную лапу волка, чья серая шерсть была в слоях затвердевшей крови, Кустарник ушёл в палатку воителей.       Вспоминая о прошлом, не так давно родились дети Кустарника и Яснолики — Равник, Речушка и Румур, что получили такие странные имена от прихоти их матери. И ещё помнилось, как крылатос чуть ли не плакал у блекло-голубой шкуры целителя, пытаясь узнать состояние своей возлюбленной под недовольное кряхтения Крестика, почти растеряв всё оперение от переживаний. Но как оказалось — зря. Яснолика всегда была обделённой выносливостью и большим болевым порогом, а поэтому роды прошли безболезненно и слишком быстро, лишь преподнеся усталость и желание поспать. Огонёк хотел бы поглядеть на их очаровательных детишек, но не мог из-за собственных занятости, рыжику не удалось это сделать, лишь мыслями мечтая об этом.              «Как я рад за них! Так хочется подглядеть на них, но думаю пусть ещё окрепнут, да может и пугливые совсем. Интересно, как они вообще выглядят? Небось очень красивые, может в своих родителей.»       — Думаешь, он нас проверял? — предположил Колючка, который уже расхотел есть после такой проверки.       — Нам же дадут настоящих наставников и проверка тут уместна, — подхватил Огонёк, но тут же немного призадумался. Они ведь не знают, когда они их получат, сегодня понятно, но вот только во сколько? Сильное любопытство пересилило чувство самосохранения и у Огонька появилась дельная мысль. Можно же спросить Небосвода, уж он точно всегда осведомлен деяниями предводителя.       Колючка, заметив радостное и почти сияющие выражение лица, понял что будет что-то не очень безопасное, но точно интересное.              — Слушай, мы ведь можем сходить к целителю и просто спросить, он ведь всегда знает о делах предводителя, он может нам сказать! — с искрами в глазах проговорил Огонёк, смотря в небольшую пещерку рядом с кустами крыжовника, вход которую прикрывают длинные лианы с папоротником, прикрепленные небольшими сооружениями косточками.       Именно там целители в основном проводят всё своё время: собирают травы, лечат больных, а также просто отдыхают от знойной жары, если доверять слухом от других, но зная самого Небосвода, это крайне маловероятно, а Крестик больше предпочитал солнечные ванны, ибо чешуя позволяла отталкивать больше тепла, оставляя приятные ощущения внутри. Конечно ему не доводилось видеть, чтобы самый ворчливый и мрачный ученик лежал на солнышке, словно большой кот, хотя он бы на это посмотрел.       — А-а ты не думаешь, что он сейчас занят и мешать ему не стоит, или его там вообще нет? — тихо спросил друг, недоверчиво смотря на пещеру, прижав свои полосатые уши.       Колючка никогда не любил ходить в палатку целителя. Нет, сам Небосвод был приятным собеседником и добродушным слушателем, просто сырой и прохладный воздух в целительной не был по душе сухой шерстки друга, а также крайне угрюмый ученик, одним лишь своим видом отпугивая полосатого, да и не только его. Крестик пугал почти всю мелочь в племени, за исключением Огонька и Синевы. Огонёк не боялся, так как сам любил такой необычный вид его ровесника и даже иногда любил хвастаться перед другими малогодками, что так бесстрашно ушёл к его чёрным когтям и выбрался полностью живым. А Синеве было просто всё равно, не злой, значит друг.       — Не попробуешь — не узнаешь, ну, или просто кто-то трусишка… — сказал Огонёк, с лисьим прищуром смотря на своего друга.              На такое заявление, лицо друга раскраснелось мгновенно, а сиреневая шерсть встала тонкими иголкам. Огонёк не успев среагировать, чуть не свалился на землю когда на его плечи свалились руки и стали трясти его как соломенный манекен. От такого резкого приёма, Огонёк взялся за удушающие руки и пытался их удержать на маленький сантиметр, но с такой силой он не мог справиться и поэтому лишь издавал хрипящие звуки страха.       — Если ты снова такое скажешь, я с тебя весь пух сдеру с перьями и выброшу из камня! И я сейчас не шучу! — как можно тише прошипел тот прямо в лицо ошеломлённому Огоньку, который невольно схватился за руки своего друга.       — К-к-конечно нет! Я в-всего-то хочу что бы ты проследил у входа и предупреждал если что-то не так! — поспешил упокоить рыжик, пытаясь вылезти из стальной и убийственной хватки. Конечно, он не душил в заправду, но чувство самосохранения давали о себе знать как никогда отчётливо.       — По прошлым словам так не скажешь, — вновь быстро переменившись в эмоциях, надулся тот, отпуская рыжего друга и начав приглаживать стоящие кольями шерстинки, синхронно возвращаясь в привычный вид. — Ладно, извини за такую неуместную реакцию, но ты меня знаешь. Будешь долго торчать там? — на такой вопрос, Огонёк лишь пожал плечами, думая что сказать.       — Постараюсь не долго, но как получиться, — слабо улыбнулся он и побрёл в глубины пещеры, услыхав краем уха робкое «удачи» сзади себя, улыбнулся намного шире.       Палатка, как ожидалось, встретила тишиной и прохладной стужей, немного колыша вибриссы и усы пришедшего. Убрав ещё не загнившие лианы и войдя внутрь, у оруженосца появились мелкие мыслишки по этому всему. Причём самые необычные и достаточно сумасшедшие.       «И как тут Небосвод с Крестиком не болеют? Небось иммунитет приобрели, какой только позавидовать можно, хотя, к Крестику вопросов нет — его хоть на ледовые земли отправь, он там натурально создаст целое племя и потом будет жить в достатке целые годы, за счёт своих коротышек, которые будут восхвалять его как бога дракона!»       Распушив короткую шерсть, дабы окончательно не замёрзнуть в полусумраке этого места, Огонёк тихонько, боясь встать не туда, стал оглядываться в поисках целителя, но не найдя что-то похожее на крылатоса, немного заволновался. Пещера конечно была большой, но не настолько, чтобы спрятать взрослого целителя, да и с такой яркой шерсткой, хотя ему не доводилось видеть голубой цвет под тенью. Обойдя ещё раз, в полной тишине ступая по шероховатому камню, Огонёк разочарованно обвел глазами пропахшее травами место, понимая, что Небосвода здесь нет. Решив выйти и обсудить эту небольшую ситуацию с Колючкой, он почувствовал резкое ощущение присутствия кого-то другого, упавшее на затыльник тяжёлым грузом. Такое мимолётное чувство не прошло, а ещё сильнее закрепилось корнями за его крылья и спину, будто говоря о чужаке, который каким-то чудом сейчас стоит здесь. А потом он услышал голос.       — Что ты тут делаешь, — раздался грубый, в холодных нотках голос, заставивший Огонька впасть в ужас, парализуя. После минутного молчания, некто, громко хмыкнув, заговорил помягче. — Тебя что-то тревожит? Боли в животе, крыльях или нос заложен?       — Н-нет, я не болен, мне просто нужен Небосвод, — протараторил рыжик, всё также не обернувшись на носителя знакомого, но такого пугающего голоса. Страх холодным когтем проходился по спине, доходя до загривка, отчего хвост сплёлся у ног.       — Он ушёл к Яснолике, у которой снова недостаток молока, а меня послал рассортировать травы, — кратко ответил некто, громче дополняя. — Я могу передать ему весточку лично, если хочешь, мне не сложно.              Надломано-ласковый тон казался зловещим для Огонька, но оттого успокаивающим, стоило узнать только узнать в нём Крестика, его друга. Оборачиваясь, встречаясь с пронзительными алыми глазами, оруженосец почувствовал на спине шквал сороконожек, но не отвёл взгляд.       На Крестика временами было трудно смотреть, не только из-за разницы в росте, но и внешнего вида: притаившись у стен, сливаясь пепельно-серой густой шерсткой с выглядывающими кое-где бурыми чешуйками, дракон прищурился. Уже тогда он был внушительных размеров, сложенные за спиной крылья в тёмно-бордовой плёнке сцепились в подобие плаща, пряча таз и бёдра, уши растопырились по сторонам, прислушиваясь, а на шее и плечах красовались белёсые зубья, оканчиваясь где-то у лопаток и ключицы. Его короткий, но бронированный в чешуе хвост лениво покачивался по сторонам, разрезая воздух наконечником, но больше всего привлекало внимание остроконечные чёрные рога, что были непосильно длинными, закрученными и готовые проткнуть насквозь. Засмотревшись, временно забыв о причине прихода, Огонёк замешкался. Крестик закатил глаза.       — Язык проглотил? У меня ещё работа, а ты стоишь посреди целительной, мешаешь, — кивком головы указывая на травы, дракон заковылял к хранилищу, начиная перебирать паутину, замотанную на ветке, ударив хвостом по каменному полу. — Не секрет для чего тебе Небосвод?       — Нам с Колючкой интересно, когда наконец выдадут постоянных наставников, — слыша горький смешок из-за спины, Огонёк вопросительно оглянулся. — Что-то не так?       — Я ожидал более важной причины, а незначительной.       — А для меня она важная, — уверенно ответил Огонёк, смотря на спину ученика, замечая, как та напряглась и раскрыла пошире крылья.       — И как? Чем она важна? Все, не смотря ни на что, станут оруженосцами, воителями, потому-что так хочет Кайзон. Посвящение, потерявший свой смысл уже многие годы, — Крестик резко обернулся, затёмнёнными от гнева глазами пытаясь проделать на лице Огонька дыру.       — Как ты так можешь говорить! — огрызнулся тот, насупившись. — Это мечта жизни каждого крылотёнка и они вправе заслуживают должность! — хвост невольно вздёрнулся, соскребая несколько колосьев травы, сметая.       Крестик глухо зарычал на такую наглость, садясь на колени и подбирая упавшие травы, смотря исподлобья на рыжий комок перьев.       — Жизни говоришь? Жизнь дана нам один раз, и ей нужно распоряжаться осторожно и умно, но вы хотите очевидного, вы хотите убивать других, драться за несущественный клочок земли. Быть выше других и принижать.       От такого заявления сердце сильно заколотилось, заставляя Огонька зажмуриться, чувствуя смешанные эмоции. Осознание сменилось гневом.             — Зачем ты мне это говоришь? — сипло спросил Огонёк, так и не сдвинувшись с места. Он хотел уйти, но желание узнать, что же хочет донести ему будущий целитель была всё же сильней. К лучшему это или худшему.       — Чтобы ты не рисковал, идиот, — медленно покачал головой Крестик, опуская взгляд. — Я жил здесь дольше тебя, я видел многих с твоим нравом, но жизнь сложная вещь, от неё бывает умирают. И, к сожалению, вину за эти смерти перекидывают на меня. Я же как Небосвод, я должен спасать и лечить жизни, — горько засмеявшись, дракон умолк, склонив уши. — Я передам Небосводу твою весточку, не переживай.       — Правда?       — Да, — совсем тихо проговорил Крестик, мягко положив свою когтистую лапу на плечо Огонька, будто пытаясь успокоить дрожь. — Прости меня за такую вольность, правда, я должен оказывать хорошее впечатление на других, в частности, на свою «мать», — зрачки мигом сузились. — Но я не хочу делать это, когда я не хочу, я будто ОБЯЗАН это делать, перед всеми вами. Мне очень жаль.       — Ты можешь быть самим собой при мне, если хочешь, — неуверенно начал Огонёк, боясь, что навлечёт на себя лишь больше гнева. — А вообще это ужасно — делать только то, чего от тебя хотят другие. В этом и был намёк на бессмысленность посвящений?       — Может быть.       — Оу, я понимаю, знаешь, обычно после ссоры делают примирительные обнимашки! — показывая свои руки, готовясь обнять ощетинившегося Крестика, Огонёк нервно улыбнулся. — Они помогают забыть всё самое плохое!       Крестик состроил гримасу отвращения, но быстро сгладив лицо, первым заключил испугавшегося крылотёнка в объятья, спрятавшись за его красной гривой. На ощупь он ощущался холодным из-за чешуи, но таким мягким и живым, что хотелось держать его так вечность, но решаясь всё же отпустить, Огонёк с изумлением заметил слабую полуулыбку на сером лице.       — Ты улыбаешься!       — Тебе показалось, — отмахнулся тот, слыша нарастающий сдержанный писк, наклонив рогатую голову. Их было много, половина была не длиннее когтя, а другая закрутилась у двух самых больших. — Тебя, как я заметил, ждут снаружи, тебе больше незачем здесь оставаться. Уходи.       — Хорошо, до встречи! Береги себя! — помахав на прощание, оруженосец пропал из виду, оставляя Крестика наедине с тишиной. Смотря в пол, на разбросанные рыжие перья, он, не долго думая, взял самое длинное и запрятав где-то у ушей, вернулся обратно за работу. Он забыл о липкой паутине на своих пальцах, думая только произошедшем недавно разговоре.       Выйдя из пещеры в приподнятом настроении, Огонёк трепетом вспоминал такую встречу, как вдруг столкнулся с встревоженным Колючкой. Тот выглядел так, будто его снова укусила та самая змея во время прошлого охотничьего похода, но кажется, дело было совсем не в этом.       — Ты где пропадал?! Мне пришлось придумать столько бреда, что у тебя уши завяли бы, — почти кричал лохматый, энергично жестикулируя и указывая на палатку оруженосцев, откуда уже виднелись заинтересованные горящие глаза. Когда Колючка полностью перестал ему мешать, он смог узнать в этих глазах двух оруженосцев.       Кажется, это была Синева, а поверх её головы нелепо упирался Зеленушка, что-то говоря ей прямо в растопыренное ушко. Та иногда кивала и что-то говорила в ответ, не сводя с них взгляда. Подумав что они могут наплести про него, Огонёк потёр свои виски и обернулся к разгоряченному другу.       — Были проблемы, но теперь всё будет отлично, — заверил он, фыркнув от воспоминания о первой встречи с Крестиком.       — Ты Небосвода встречал? — нетерпеливо спросил друг, посматривая за спину. — Ты пока там был, ко мне Тандерос подошёл, — на имени воина, лицо друга скривилось до неузнаваемости, вызвав смешок Огонька. — И он сказал, что я и ты должны пойти охотиться с ним, чтобы доказать что мы достойны пройти посвящение, без Кустарника.       — А что ты про меня сказал? — обескураженно спросил рыжик, не понимая, зачем Тандеросу захотелось вестись с ними, да и ещё без Кустарника.       — Я сказал что у тебя живот прихватило от дичи, — разгладив лохматый затылок, промямлил он, тряхнув крыльями.       — Оригинальней придумать не мог? — скептически спросил жёлто-глазый, видя как тот стыдливо покраснел и опустил смущенный взгляд.       — Я испугался! Э-этот чёртов Тандерос появился внезапно, да и так страшно смотрел, что вспоминать не хочется, — он взмахнул хвостом в знак своей правоты.       — Хорошо, убедил, — смотря на травянистую поляну, Огонёк не заметил Тандероса и подумал что он уже дожидается их у входа в лагерь, ну или же как свойственно для него, просто уйти и ждать их у зелёного оврага. — Он не говорил, где нас ждёт? — спросил он Колючку который всё также что-то тихо бормотал.       — Он сказал что у выхода, пойдем, а то нам опять придется убирать за старшими.       — Ты его знаешь, он нам и похуже даст наказание.       Обойдя уже не такую шумную поляну, но всё такой же живой, друзья дошли до огромных кустов Тарумикса, листья которого грузно покачивались под завывания ветерка. Осмотревшись и убедившись что здесь никого нет, Огонёк удивлённо посмотрел на Колючку, а потом на темный выход. Пусть и вход был почти замурованным этими дырявыми листьями, они никак не могли спрятать в себе 1,7 метрового воителя, значит его здесь попросту нету. Попытавшись ещё раз, но безуспешно, Огонёк в настоящем смятении пытался понять не перепутал ли ничего друг? Может ему вообще послышалось?       — И где он? — настороженно спросил Огонёк, смотря вокруг покачивающихся кустов от разгульного ветра. — Может он говорил о другом месте?       — Я-я не знаю! Он говорил что тут! — протараторил он, указывая пальцем прямо на тёмные кусты. Сейчас он выглядел растерянным и полностью напуганным.       — Может опять проверка? — предложил рыжий крылотёнок, обнюхиваясь вокруг да около, но так и не учуял этот запах, каким всегда пах Тандерос. Кажется это была сирень, но как он помнил обычно сирени очень редко растут вблизи лагеря, и если им удавалось найти её, можно было и похвастаться такой находкой.       — О смотри, он идёт! — выведя из мыслей, вдруг шепнул Колючка и толкнув того крылом, взглядом указал на серо-лиловую тень, которую не с чем не спутать.       Возле палатки воинов был Тандерос, склонившись к стене из небольших веток и брёвен, неприятно упираясь основаниями крыльев, беседовал с Кустарником и Малиновкой, которая активно жестикулировала и что-то рьяно объясняла, а сам лилового цвета крылатос попутно смотря на покои предводителя. Что-то странное промелькнуло в его усталом лице, не так давно украшенное дополнительными следами от вражеских когтей. Не было слышно, что именно они говорили, но угрюмое лицо Тандероса говорило, что данный разговор у них не самый приятный. Через несколько секунд, он попрощавшись с ними и размяв немного крылья, побрёл неспешно прямо к входу, замечая яркие шкурки в кустах, в особенности, рыжую.       Чем ближе он подходил, тем больше всё становился мрачней и темней вокруг него, будто это и не крылатос, а живая грозовая туча. Стройная, твёрдая походка, как подобает любому искусному воителю, а цвет лиловой шкуры подчёркивало его жилистое, но точно худое тело. Больше всего на светло-лиловом брюхе выделялась рана в виде исковерканной X, своими тоненькими кончиками доставая до шеи, что пышной и кольчей гривой закрывал половину хмурого лица. Уши, оканчивающиеся острыми концами, нелепо свисало по сторонам, прикрывая скулы словно у дикого кролика, делая издалека безобидным на первый взгляд. Длинный, с ободранными до корней перьями хвост напряжённо сворачивался в дугу, пропадая за спиной. Гладкошерстный по всему телу, на нём виднелись длинные боевые шрамы, засушливыми полосами оканчивающиеся на вздыбленных плечах, давая внушающий вид повидавшего слишком многого бойца. Крылья за спиной были обычны, немного побитые и смятые по местам, но рабочие: там уже растерялось половина пуха и перьев, но некая костлявость так и не виднелась.       — Хм, я думал вы опоздаете, — подойдя и издав гортанный смешок, его зеленоватые, почти изумрудные до блеска глаза странно загорелись. Сейчас он был подобен лисе-обманщице и что любые его слова — это не более обман и едкие оскорбления.       Остановившись возле них, он пристально и изучающе посмотрел на Колючку, смотрящий на ближний куст, боясь и лишний раз крыльями тряхнуть при нём, а потом на Огонька, что смотрел прямо на молодого воина. Увидя такую непреклонность юного крылатоса, его глаза превратились в мелкие щелочки, а уголки рта приподнялись.       — Живот больше не болит? — незаинтересованность слышалась в голосе, а глаза в ожидании почти пожирали заживо оруженосца. В ответ Огонёк почти не сводил взгляд, невольно дёрнул хвостом от напряжения. Уж кто-бы что не говорил, а глаза вислоухого были острее любых когтей.       — Больше нет, Крестик дал мне необходимые травы, — повысил голос Огонёк, с вызовом шевельнув крыльями. Он не желал быть каким-то беззащитным оруженосцем перед его едко-зелёными глазами.       — Пытаться быть выше меня, гиблое дело, — и снова смешок, но более чёткий пролетел между троими. — А ещё хуже, пожирать всё что видишь. Подумай лучше о своём желудке, — немного наклонив голову, добавил он. Он словно специально проверял его терпение, постепенно уходящее с головы Огонька. Всё же не выдержав такое небрежное отношение к себе, рыже-шерстный прошипел прямо в лицо воителя, только под конец взволнованно отведя глаза.       — Это был только один раз, разве вы никогда не делали что-то глупое в детстве? — и только под самый конец, Огонёк понял, что сказал лишнее.              На такие слова, лицо Тандероса с нейтрального сменилось до нечитаемого лица и с глазами презрения, прожигая взглядом Огонька. Его светлая шея вздыбилась ещё больше, делая его исполином с пышной гривой как у льва, а кроличьи уши чуть-чуть приподнялись.              — Ты не имеешь права сравнивать мою жизнь с твоей. Даже то, что сейчас времена спокойные не делает необходимым прохлаждаться попусту, да и мне кажется ты просто пытаешься перечить мне, — поднеся свое лицо поближе к тихо сглотнувшему Огоньку, Тандерос презрительно сощурил глаза в зелёные щелочки, показывая красно-бледные раны у самих век, словно став ему полосками, как у диких кошек. — Я очень надеюсь, что ты больше не будешь впредь задавать такие неуместные вопросы хотя бы при мне. Я…       — Может мы уже пойдем? — смущенно вмешался Колючка, видя что скоро дело дойдёт если не до драки, то до очередного наказания, — Быстрей закончим, быстрей разойдёмся кто куда, — из его рта вырвался нервный смешок.       Посмотрев на гневным взглядом на Колючку, но быстро остудив резкий пыл, он коротко кивнул своей крупной головой, дёргая усами от раздражения. Кажется Огоньку с Колючкой придётся с полна трудиться и загладить свою вину, которую он не чувствуют по отношению к этому неприятному соплеменнику. Ещё секунду меря своим острым, как коготь взглядом, он вернул свой насмешливый вид лица и щелкнул длинным хвостом, разбрасывая старые перья на траву.       — Хорошо, ведите себя хорошо и не будет у вас проблем, — только сказав это, он вихрем вышел из лагеря, даже не убедившись что за ним вообще идут, а двое друзей смиренно пошли за ним, гадая что будет дальше.